Кэнсё слушал как зачарованный. Мисако потупилась, разглядывая руки. После долгой паузы она вновь заговорила:
— Ей, наверное, было очень плохо, раз она выбрала такую смерть.
— Да, — прошептал монах.
Он не находил слов. Дать понять, что верит видению? Но не подвергнет ли он тем самым Мисако новым опасностям?
— Мисако-сан, надо отдавать себе отчет, что реальность увиденного вами доказать невозможно…
Как отличались его слова и весь тон от авторитетной лекции, прочитанной в саду! Мисако поняла, что верный друг и наставник отстраняется, оставляя ее в одиночестве.
— Вы так многому научили меня, — проронила она.
— Мне лестно это слышать, — смутился Кэнсё, — однако я всего лишь профан, недостойный давать уроки. Конечно, ваш дар поистине чудесен… с другой стороны, ослабленный организм, находящийся под воздействием стресса, может стать жертвой игры воображения…
Его слова жгли огнем. Мисако, побледнев, отвернулась и прикрыла глаза. Если даже он, ее друг и учитель, не верит в истинность видений, то ей впору обратиться к психиатру.
Монаха охватил стыд, плечи его поникли, взгляд потух.
— Мисако-сан, простите меня, жалкого труса. Я говорил так, потому что боялся ваших вопросов, на которые у меня нет ответов. В глубине души я верю, что увиденное вами имело место в прошлом… но что, если я все-таки обманываю себя и вас? Простите меня, пожалуйста!
— Это я должна просить прощения, — еле слышно шепнула она.
Монах закрыл глаза и глубоко вздохнул.
— Оставим извинения. Доживем до завтрашней поминальной службы и тогда посмотрим. Может, и стоит забыть обо всем, пока не произошли новые неприятности… — Его пальцы дотронулись до руки Мисако, еле заметно, словно бабочка на мгновение села на цветок, и это прикосновение успокоило ее больше, чем тысяча слов. Она поняла: истинный друг всегда должен делиться своими страхами и сомнениями.
С облегчением откинувшись на сиденье, она вновь заговорила, уже легко, даже чуточку игриво:
— В конце концов, у нас нет выбора: все равно о девушке в пруду больше ничего нельзя узнать. Ни кто она, ни откуда… даже когда умерла, и то неизвестно.
— Нельзя узнать? — переспросил Кэнсё и, не удержавшись, смешно пошевелил двумя пальцами, прикрыв их другой ладонью.
«Антенна», — поняла Мисако и вздохнула с улыбкой:
— Я бы с удовольствием от нее избавилась. Ничего, кроме неприятностей, она не приносит… да все новые и новые.
— Что, еще были видения?
После минутного колебания Мисако проговорила, опустив глаза:
— Да, просто ужасные. Про моего мужа, его любовницу и наш рассыпающийся брак.
Монах смущенно почесал выбритую макушку.
— Мне не хотелось бы встревать в вашу личную жизнь.
— Я так или иначе должна с кем-нибудь поделиться, а кто, кроме вас, способен поверить? Так что, если вы, конечно, не возражаете…
— Вы можете рассказывать мне все, что считаете нужным, — быстро поклонился он. Еще одна бабочка коснулась крыльями ее руки, вселив в душу уверенность.
Мисако прикрыла глаза, собираясь с мыслями, потом начала свой печальный рассказ:
— Видите ли, сэнсэй, наш брак с Хидео не был традиционным. Мы поженились, потому что любили друг друга…
Ничто так не греет душу немолодого человека, как признание со стороны окружающих. Сразу проясняется взгляд, свежеет кожа… Так думала матушка Имаи, улыбаясь своему отражению в зеркале над умывальником и пощипывая щеки, чтобы вызвать румянец.
Великолепное настроение было следствием грандиозного успеха, который она имела на свадебном торжестве. Застенчивость помешала большинству присутствовавших дам встать и взять слово, однако матушка Имаи не колебалась ни секунды. Сразу после официальных речей она поднялась с места и завела песню — сильным, красивым голосом. Никому из гостей не досталось таких бурных аплодисментов, к которым присоединился даже сын, хотя дома она редко слышала от него слово похвалы.
А теперь в доме появился еще и европейский туалет, который специально купил Хидео, чтобы позаботиться о матери, о ее больном колене! С пятницы, когда туалет установили, матушка Имаи успела все уши прожужжать сестре, хвастаясь обновкой и тем, как изменился сын, каким стал внимательным.
Поехав провожать жену на поезд, Хидео вернулся домой только к вечеру. Он вошел в столовую, где мать смотрела телевизор, и торжественно водрузил на стол большой бумажный пакет — набор полуфабрикатов для праздничного обеда сукияки. Прежде сын никогда не ходил по магазинам, но сегодня он был так мил, так почтителен…
— Только для нас двоих, — весело подмигнул он матери, — как в старые добрые времена. Помнишь, как Папа любил готовить? Сегодня шеф-поваром буду я. Не возражаешь?
Она не возражала, она была в восторге. Они сидели за обеденным столом друг напротив друга, между ними стоял горшок с сукияки. Хидео поразил мать своими кулинарными способностями, точно угадав, сколько сахара и соевого соуса нужно добавить к мясу и овощам. Обед превратился в настоящую праздничную вечеринку с горячим сакэ, веселыми шутками и дорогими сердцу воспоминаниями об ушедших годах.
