От душевной боли перехватило дыхание. Она понимала, что не в силах состязаться с Хидео в словесной перепалке. Глаза ее наполнились слезами.
— Ладно, что сделано, то сделано, — вздохнул Хидео. — Что толку теперь кулаками махать. Единственное, что нам остается, это мирный развод, и чем быстрее, тем лучше.
— У тебя все так просто… — всхлипнула она.
— Сложно будет только в том случае, если ты сама захочешь усложнить. Мой адвокат сказал, что в случае обоюдного согласия никаких проблем не будет.
— Но я твоя жена! Что мне потом делать? Куда я пойду?
— Твоя семья примет тебя обратно. Ну и конечно, я дам тебе денег, чтобы начать новую жизнь.
— Новую жизнь… — растерянно повторила Мисако.
— А почему бы и нет? Ты еще молода и хороша собой, найдешь какого-нибудь вдовца с детишками, как твоя мать… Ты же понимаешь, будь у нас дети, ничего не случилось бы.
— Ты хочешь сказать, что я одна во всем виновата? — Она смахнула слезы рукавом кимоно.
— Ну, уж во всяком случае, не только я, — усмехнулся Хидео. — Мне кажется, я доказал, что могу иметь детей.
Не в силах больше сдерживать слезы, Мисако отвернулась. Хидео устало опустился на футон.
— Какой же ты слабый, — тихо произнесла она. — Совсем не тот человек, за которого я выходила замуж. Как же ты изменился. Прячешься за то, что у нас нет детей, чтобы оправдать свою измену. Мы могли бы усыновить кого-нибудь, так многие делают… Тебе просто нужно избавиться от меня!
— Все, хватит! — оборвал ее Хидео. — Я устал. Работал с самого утра, и завтра тоже тяжелый день. Хочешь, поговори с моим юристом или найми собственного. Сегодня я больше не хочу обо всем этом слышать. — Он упал на постель и натянул на себя одеяло.
— Короче говоря, вопрос решен, — злобно прошипела она, но Хидео повернулся спиной и накрылся с головой.
Мисако вскочила, снова начала кричать, но от этого уже не было никакого толку. Хозяин сказал свое слово, и говорить было больше не о чем. Он отбросил ее в сторону, словно какую-нибудь тряпку. Как несправедливо!
Шорох за стеной свидетельствовал о том, что матушка Имаи, как всегда, пребывала на боевом посту. Выйти из спальни означало, возможно, столкнуться с ней нос к носу, а спать здесь, совсем рядом с этим человеком, было просто немыслимо. Мисако чувствовала себя словно запертой в клетке.
Она взяла со столика таблетку снотворного и проглотила ее, не запивая. Взгляд ее упал на черный с золотом цилиндрик губной помады, валявшийся там, куда его отбросил Хидео. Она подошла и подняла его, потом погасила свет и села в углу, привалившись к стене.
В памяти что-то забрезжило. Рассказ монаха из Камакуры, что-то о ясновидящем, который отыскал пропавшего мальчика по его вещам. Он вызывал у себя видения, используя вибрации материального объекта. Тогда подробности казались малоинтересными, но теперь… Хорошо бы увидеть любовницу Хидео, поглядеть в глаза той, что украла у нее мужа и носит ребенка, которого должна была родить она, законная жена. Кто эта женщина? Если не простая официантка из бара, то кто-нибудь из новых сотрудниц, иначе где бы он мог ее встретить?
Веки постепенно тяжелели. Мисако стало казаться, что она летит на самолете, поднимаясь, опускаясь и снова взмывая к облакам… Потом наконец снотворное одержало верх, и она впала в подвешенное состояние между сном и явью, крепко сжимая в руке чужую помаду… Обостренное сознание остро улавливало каждый шорох, дуновение, малейший звук, раздававшийся в ночи. По ту сторону плотно закрытых век сиял серебристым светом узкий осколок луны, проникая в таинственные безмолвные глубины разума и сердца. Когда же звон храмового колокола вдали еле слышно возвестил рассвет, Мисако уже спала глубоким сном.
Трень, трень, трень… Снизу доносились звуки трехструнного сямисэна, сопровождаемые мелодичными завываниями госпожи Имаи. Восемь утра, очередной урок классического пения. Минуту-другую Мисако лежала, прислушиваясь. Потом в глаза бросилась губная помада, которая валялась на татами рядом с постелью, блестя в солнечных лучах. Вчерашний разговор всплыл в памяти. Мисако вскочила, подобрала помаду и принялась тщательно рассматривать. Нет, совсем не дешевая, да и сказано это было вчера только из ревности. Наоборот, дорогая, американская. Она сняла колпачок, прищурилась, увидев цвет, понюхала…
Теперь старенькая преподавательница подпевала ученице. Они повторяли куплет снова и снова, потом послышалось визгливое хихиканье свекрови.
— Чья ты? — Мисако взглянула еще раз на помаду и бросила ее в ящик стола.
