Они представляли себе драматическую сцену: графиня лицом к лицу с врагом или, может быть, даже с убийцей, но картина, которую они увидели, была мирной, почти семейной. Госпожа фон Адлерштейн в длинном черном бархатном платье, украшенном несколькими рядами жемчуга, сидела у зажженного, чтобы победить ночную сырость, камина и благодушно смотрела на пожилого мужчину. Остатки волос вокруг обширной плеши были почти совсем белыми, бородка с проседью, но загорелое лицо и красивые сильные руки говорили о жизни на природе и о том, что мужчина, может быть, был моложе, чем казалось на первый взгляд. Устроившись за маленьким столиком, он с завидным аппетитом подкреплялся великолепным пирогом и белым вином, наливая золотистую жидкость из длинной бутылки в граненый хрустальный стакан. Ни гость, ни хозяйка не разговаривали – в этом наблюдатели могли убедиться, поскольку одно из окон было приоткрыто.
– Как ты думаешь, не лучше ли нам уйти? – прошептал Морозини, смущенный интимностью обстановки и своей ролью соглядатая. – Мы ошиблись, и я боюсь, что ведем мы себя сейчас как проходимцы.
– Тихо! Где мы есть, там и останемся! Что мы – зря старались? И потом... никогда не знаешь...
Гость в комнате отодвинул от себя столик, подо шел к камину и облокотился о доску, попросив разрешения выкурить сигару.
– Спасибо, что вспомнили про мой зверский аппетит, дорогая Валерия! Замечательный ужин!
– Чашечку кофе не хотите? Иозеф сейчас принесет.
– Так поздно... Я не решался просить. Старшая дама жестом отмела возражения.
– Иозеф уже готовит его. А теперь объясните мне все. Меня встревожило и ваше письмо, и тайна, которой вы окружили ваш визит, хотя свободно могли явиться днем.
– Я и сам предпочел бы это поездке из Вены в Ишль и обратно посреди ночи, но мое дело требует тайны, и это в ваших собственных интересах, Валерия. Никто не должен знать, что я здесь. Вы точно следовали моим инструкциям?
– Естественно. Слуги отосланы, кроме моего старого Йозефа, собаки заперты. Ей-богу, похоже, что речь идет о деле государственной важности!
– Можно сказать и так, поскольку я посланник канцлера. Господин Шейпель хочет, чтобы я поговорил с вами о вашей подопечной.
– Об Эльзе?
Гость ответил не сразу. Тихо постучав в дверь, вошел Иозеф с подносом, нагруженным кофе, взбитыми сливками, водой со льдом и пирожными. Он поставил все это на столик, вытащив его из-под других и подвинув к камину, после чего почтительно поклонился и исчез.
– Видишь, не зря мы остались! – прошептал Адальбер. – Сдается мне, мы услышим весьма интересные вещи.
Госпожа фон Адлерштейн, взяв с подноса чашку, налила гостю кофе. Хрупкий фарфор звякнул, выдавая ее волнение.
– Чего же хочет наш канцлер? – спросила она.
– Он боится, что... Эльза в опасности, а вы знаете, насколько сердце этого великого христианина чувствительно к нескончаемым драмам, преследующим семейство Габсбургов. Ему бы очень не хотелось продолжения...
– Я весьма ему признательна, но скажите, каким образом несчастная женщина, скрывающаяся от всех, может навлечь на себя рок?
– Скрывающаяся? Не совсем. Она же появлялась в Опере, сидела в вашей ложе!
– До сих пор это никому не мешало. Впрочем, она и бывает-то там редко. Ее могли видеть всего три раза.
– И этого слишком много! Да поймите же, Валерия! Эта женщина, такая величественная и такая элегантная, этот высокий тонкий силуэт в маске, так хорошо скрывающей лицо, но оставляющей на виду драгоценности, просто не может не привлечь любопытных. Я сам был в Опере на последнем представлении «Кавалера роз» и заметил, как внимательно наблюдали за ней некоторые зрители. Особенно двое, сидевшие в ложе барона Ротшильда. Их бинокли были постоянно направлены туда, и я думаю, что не одни они проявляли к ней такой интерес. Надо прекратить эти посещения, иначе нам не миновать неприятностей.
Запретить ей ездить в Оперу? Представьте себе, я и сама так думала, но мне было бы трудно принять такое решение. Это так много значит для нее!.. И она же принимает меры предосторожности, приходит только после того, как поднимется занавес, когда самые пылкие меломаны находятся уже во власти музыки. Во время антрактов она не выходит в фойе, скрывается в глубине ложи и на виду держит только свой веер, к которому прикрепила серебряную розу. Наконец, она всегда уходит с последней нотой. Кроме того, разве я не просила вас, если кто-то станет расспрашивать, распускать слухи о том, что дама больна?
– И расспрашивают. Тем более что она своим обликом невольно заставляет подумать о другой, еще живой в памяти многих! Нет, дорогая моя, это надо прекратить. Либо пусть приходит с открытым лицом, в другой одежде и сидит в другом месте.
– Это невозможно!
– Почему? Она так похожа на императрицу?
– Очень, намного больше, чем двенадцать лет назад. Это даже удивительно...
