– Как так взяли? – снова спрашивает Лена.
– Я не помню, чтобы Жора когда-нибудь держал в руках скрипку. Или гитару. Или балалайку… Помню, как он бережно прятал Юрину скрипку в футляр, когда нужно было её спрятать от полиции…
– Продолжай, – говорит Лена.
– Так вот… этот первый гвоздь в мгновение ока оказался вдруг между указательным и безымяным… Шляпка у ногтей, остриё – в ладонь… Ловкость рук, вернее Жориных пальцев! Да-да, – ловкость, ловкость! Жорины пальцы – это, знаешь ли… Я ведь видел их каждый день, каждый божий день… В работе… Помнишь, как Бог Своими Божественными Перстами, творя чудо рождения Адама… Микеланджело как никто другой изобразил этот миг… Ну ты знаешь…
– Знаю, – кивает Лена.
– На века! Навеки! Ты видела, какой это непомерно тяжкий, непосильный и невероятно нежно-радостный труд – созидание… Сотворение… Мира. По сути ведь мира! Через Адама. Так вот…
– Сравнил, – говорит Лена.
– Жорины пальцы…
– Рест, ты…
– Пальцы творца… Если хочешь… Да!.. Ты пойми… Нет-нет, ты всё-таки слушай, слушай…
Теперь я молчу.
– Наверное-таки ловкость, – говорю я затем, – но и надёжность!.. Уверенность в том, что вырваться из цепей этих чудотворных пальцев никогда и никак невозможно. Цепкость, да! Даже если они напрочь раскрыты, расправлены, распростерты. Фишка в том, что…
– Фишка?
– Цимус в том…
– Рест, скажи по-русски.
– Загогулина, – говорю я, – в том, что…
Тииинн… Тиииннн…
(Тинка!..)
– В чём же?..
– Гвозди пели – тиннннн…
– Жуть!.. Но почему же ты не вмешался?
Я не знаю, что на это обвинение ответить.
– Он только скосил глаза, – продолжаю я, – на свою левую руку: больно, мол… Все глаза мира уставились на его лицо! Кровь… горячая Жорина кровь брызнула вдруг так роскошно и крепко, так старательно… оросив всех вокруг… как шампанским, как победительным шампанским победителя автогонки, шипя и печатая и печатая, словно клеймя Жориным клеймом… Всех! У меня до сих пор на футболке те кровавые крапинки, точно…
– У тебя?! – Лена просто ест меня взглядом.
– У меня, – говорю я, – а что?.. На футболке… Показать?
– Но…
Я достаю футболку из сумки:
– Вот, смотри…
Я тычу белую футболку с красными пятнышками Жориной крови прямо под нос Лене.
– Рест, ты в своём уме?
– Да, – твёрдо говорю я, – в чьём же ещё?
– Нооо…
– Лен, я не конь!
– Но… ты… был… свидетелем…
Лена умолкает и вопросительно смотрит на меня, не мигая. Приходится признаваться:
– Ну не то чтобы… Все телекамеры мира, понимаешь, это… как бы это тебе… Это как эмпатия – ты как бы сам участвуешь… Силой воображения и преображения… Понимаешь?..
– А футболка?..
– Что?
– А Жорина кровь? Значит, ты был не только…
– Что?
– Но соучастником!
Да знаю, я знаю! Не только, не только! Но я пока в эту тайну не хочу посвящать даже Лену. Не то она… Не то мы… Нет-нет! Не теперь, не сейчас!..
– Ну каким соучастником! – говорю я, – просто… Просто я…
Просто я не готов сейчас об этом рассказывать – скоро рассвет! Хотя бы часок-другой вздремнуть до того, как…
– Дорасскажу в Турее, – мирно произношу я, – давай спать.
И уж какой же тут сон?!
Тииинннн…
Звон на весь мир…
(Тинка – вот ведь где соль…).
– Не помню, где я, – говорю я потом, – куда я задевал…
– Вот, – говорит Лена, подавая мне очки, – ты как всегда оставил их…
– Ага, спасибо. Так что?
– И что Жора? Зачем тебе очки?
– Я должен дописать.
– И что Жора? – снова спрашивает Лена. – Я сама допишу.
Прекрасно! И теперь мне очки не нужны!
– Жора, – говорю я, – Жора… Да-да…
Уже третий день, как мы в Турее, но я до сих пор так и не выполнил своего обещания: дорассказать о распятии.
– Рассказывай, – говорит Лена. И включает диктофон.
Мы лежим в стоге сена…
– Да-да, – говорю я, жуя травинку, – значит так… Жора… Жору… Крест тогда ещё не успели поставить на попа… Когда раздался первый звук удара молотка по гвоздю (тиннн!…), Жора просто повернул голову в сторону звука. И даже, когда брызнули первые капли крови на футболку…
– На какую футболку?
– На мою. Я же показывал тебе! И на футболку, и на всех, кто разинув рты…
– Но ты говорил, что тебя там не было…
– Было-не было… А где же я был?
– Играл в шахматы! Или в футбол… Да мало ли в какие игры ты играешь, спасаясь одиночеством. Я знаю, что мог даже…
– Мог!.. Послушай, Лена дорогая…
– Слушаю, слушаю. Я тебя внимательно слушаю!
Лена даже усаживается поудобнее в нашем стогу, чтобы лучше видеть мои глаза.
– Лен, – произношу я тихо, – ну какие могут быть игры, когда распинают твоего лучшего… Даже не друга! Учителя, я бы сказал, учителя и, конечно, друга, друга… Больше чем друга! И учителя… Я до сих пор не могу взять в толк, кем для меня является твой Жора! Просто – лучший! Понимаешь, – лучший из лучших! А ты говоришь – «шахматы». Какие к чёрту «шахматы»?!
– Понимаю…
– Так вот, когда «тинннул» первый гвоздь в левую ладонь…
– Ты говорил в правую.
– Да? Да какая разница! …и кровь оросила всех жаждущих крови, Жора лишь посмотрел на свою изувеченную ладонь с каким-то сожалением, мол, что же вы, черти, делаете, он же не мог даже пошевелить рукой, спутанный скотчем, как бинтами с головы до ног, как мумия Тутанхамона. Или Рамзеса. Но живая… Я видел, как живы были…
– Ты видел?
