– Хочешь, чтобы я признал какие-то ошибки? Мне среди революционного пожара следовало жить иначе? Нет, нет, нет! Я выполнял свой долг. А вы с Анной болтаете. Когда вы родились, когда маленькие были, я вас качал – на руках, на ноге. Как приду к сестре – не с ней говорю, не с папашей вашим, а сразу к вам в детскую – и качаю.
– Помню: сквозь сигару польку мычишь и нас на ноге подбрасываешь. Или сидишь с нами на лестнице в бильярдной датского посланника, папа с дедушкой шарами стучат, а ты рассказываешь сказку про великана, который забрал в свой замок детей, и никто не мог их спасти. Прости, что задаю тебе вопросы. Мне хочется понять, как ты, добрый с нами, мог быть жестоким по отношению к другим.
– Говорят тебе, время было такое. Ты бы на моём месте тоже убивал. Во всяком случае, я на это надеюсь.
– Хорошо, я понимаю, как можно убивать в бою. В тебя стреляют, ты стреляешь. Но почему вы убивали невиновных, которые вообще тут ни при чём? «Режь всех, Господь признает своих?» Слышал, что Йозеф рассказывал? Еретики перемешались с не еретиками, пришлось всех прикончить. Ты считаешь, это правильно?
– Да. Думаю, это логика наших предков. Лес рубят – щепки летят. Решение дикое, жестокое, единственно верное и мне абсолютно близкое. «Абсолюман»[37], как говорят французы. Я бы хотел прекратить праздный разговор. Я так понимаю, этот парень за Анной ухаживает? Где их носит?
– Пусть гуляют. Йозеф мне очень нравится. Он ревностный католик и белая кость, настоящий рыцарь.
– Если через час не вернутся, я ему по репе надаю. Последнее – ты мне скажи, это дедушкина старуха про меня слухи распускает? Или дочка?
– Анна дружит с Милочкой.
– Она не замужем?
– С матерью живёт. Ты ведь не причинишь им зла? Дядя, ты ведь добрый?
– Ну добрый, добрый. Вот вы у меня сигары и папиросы таскаете, и я даже знаю, где их прячете, но ни разу вас родителям не выдал. Твоя сестра курит с тринадцати лет. У неё тайник на кухне за батареей.
– За батареей? Значит, это её собственный, даже я про него не знал! Наше общее тайное место другое.
– Я знаю, где. И молчу.
– Дядя, спасибо. Как ты думаешь, я смогу стоять в волнах? Плыть точно не получится. Мой горб всё больше, позвоночник давит на лёгкие, дышу с трудом. В июне пробовал с мамой в речке искупаться, чуть не потонул.
– Я тебя подержу. Если сам не утопну.
– Ну ты-то плавать умеешь! Арви, у тебя тоже иногда спина болит? Это наше семейное проклятие?
– Это заболевание передаётся по наследству. Многие наши были горбатые, но не все, вот с Анной, Урсулой, дедушкой всё в порядке. Горб никогда не мешал славным Тролле одерживать победу над врагами. Преодолевая боль, мы идём к своей цели.
– Нам надо вписать горб в герб. Завтра в Монсегюр? Ты правда хочешь переночевать в палатке на развалинах?
– Ну не зря же я её тащил.
– Говорят, именно там катары спрятали чашу Грааля. Интересно, в земле? Или в тайнике в каменной стене? Наверно, многие искали. Йозеф утверждает, что там ничего нет, посмотрим. Он накопил денег и хочет сделать Анне подарок. Полгода себя ограничивал, вёл аскетическую жизнь.
– Ну и что хочет купить?
– Настоящие французские духи под названием «Шанель». Он хочет их здесь купить, чтобы уж точно были из Франции. Ты знаешь, где такие продаются?
– В магазинах.
– Остроумно, дядя.
– Я даже знаю парфюмера, который их придумал.
– Как? Где ты его видел?
– В вонючем лагере для рюсся.
– Что он там делал?
– Служил, выполнял свой гражданский долг.
– Сочинял ароматы?
– В том числе. Я в то время был совсем мальчишкой, но уже успел повоевать. Он открыл мне тайну своего любимого аромата.
– Расскажи!
– Чем пахнет двадцать второй номер.
– Чем? Именно его Йозеф хочет купить, правда, ему хватит только на мини-флакон.
– У парня хорошее чутьё, если он думает, что Аннушке подойдёт этот запах. В его основе аромат карельской кубышки и свежесть озёрной воды. Только карельская кубышка, только карельская вода. Эрнест[38] утверждал, что озёра и кубышки в других частях света пахнут совсем по-другому. Так что «Шанель № 22» – это запах нашей страны. Скажи Йозефу, пусть берёт самый большой флакон, я добавлю.
– Спокойной ночи, дядя. Я тебя люблю.
Подъём к развалинам Монсегюра стал для Эйно настоящей пыткой – дико болела поясница, в спину, казалось, воткнули кол. Парень терпел, сжав зубы, упорно шёл вверх по тропинке. Когда добрались до руин, увидели, что земля в некоторых местах действительно была перекопана, взрыхлена. «Ищут! Ищут!» – закричала Анна.
Поставили палатку, развели костерок, поджарили хлеб с ветчиной. Йозеф с Анной пошли гулять среди орущих цикад, кривых сосенок и колючек. Дядя с сигарой в зубах застыл и бессмысленно пялился в бесконечные дали. Эйно лежал совершенно без сил.
