– А там наших не много осталось, больше половины выслали в Ленобласть, Сибирь и Среднюю Азию. Кузьминичну, крестьянку-единоличницу, недавно расстреляли, красивая была женщина, оставила семерых детей. Эмиль Семёнович, учитель, вчера только пулю в седой затылок получил. На лыжной фабрике в Петрозаводске рабочих проредили существенно.
– Откуда ты знаешь?
– Так народец через границу просачивается.
– Что ещё говорят?
– Ничего хорошего. Ингерманландцы в когтях ГПУ.
– Надо их спасти. Кто ещё в когтях?
– Русские.
– А в ГПУ кто?
– Советские.
– Ну рюсся я спасать не буду.
– Но знай, что не все, кого ты хочешь «спасти», тебе рады будут. Некоторые карелы боятся белобандитов.
– Какие карелы?
– Разные. Например, колхозники из села Ведлозеро.
– Каких белобандитов?
– Да тебя, Арви.
– Скоты, предатели.
– Вот видишь. Дай тебе волю, ты всех на всякий случай перебьёшь: вдруг один затесался несогласный? Вспомни молодость. Ты же головорез.
– Это точно. «Dieu reconnaîtera les siens»[49].
– Но там и без тебя справятся. Начальника карельских коммунистов год назад подписали к репрессии по первой категории, на двадцать четвёртом километре от Москвы к ёлочке поставили.
– А вот за это Сталину китос[50]. А красные финны?
– Большинство в могильниках НКВД.
– Китос. Китос.
– Ты был бы отличным инквизитором.
– Возможно, если бы веровал.
– И образцовым чекистом.
– Замолчи. Надо бы Эстонию присоединить.
– Совсем дурак? Там уже советский флот и авиация.
– Погнать комиссаров за Урал!
– Ты не справишься.
– Так ведь Германия поможет.
– Ха!
– Мы близкие нордические народы и связаны крепкими узами.
– В душе она меня презирает, я маленького роста и курносая. А сама версту проглотила. Зачем Пяйве меня такой нарисовал?
– Ну а что делать, если она действительно статная, крупная? Пяйве реалист, изобразил тебя такой, как ты есть. Скажи спасибо. Знаешь, как некоторые художники женщин рисуют – посмотришь и вздрогнешь: тела будто прокрученные в мясорубке или порубленные и в беспорядке сложенные, похабщина и оскорбление. А ты у нас красавица, всё на своём месте, хорошенькая до безумия, полненькая, сладенькая, свежая и сочная, как лесная ягодка.
– Слушай, Арви. У Германии появилась новая подруга – мощная, романтическая. В красном платье. У неё грудь и задница больше, чем у твоей Суоми.
– Так ведь они были в контрах.
– А сейчас не то чтобы спелись, но волосы друг другу не дерут. Германия стала наезжать на Англию и Францию, а красной бабе это выгодно. Она пока ни с кем не хочет ссориться, ей бы просто посмотреть, как сильные девки раздерутся, расшатают и подорвут свою капиталистическую систему. «Гавкай на них, меня не бойся, на тебя нападать не буду», – говорит она Германии. Арви, я женщина тёмная, ничего в политике не смыслю, просто вижу, что подруги бранятся, хитрят, торгуются. Вот подписали пакт, и не одна я изумляюсь. Рабочий завода «Невгвоздь» Иван Зюзьга удивлённо спрашивает: «Непонятно, почему раньше кричали, что фашисты враги, а сейчас заключаем с ними соглашение?» Им уже занялись компетентные органы. У молодого рабочего комбината «Ленрыба» по прозвищу Чудик пакт тоже вызвал недоумённый вопрос и нездоровое толкование: «Почему мы должны дружить с Германией, где у власти фашистские варвары? Не лучше ли заключать договора только с демократическими странами»? Майор Кулотин спросил агитатора, «не уловка ли это со стороны Германии», но тут же прибавил, что «товарища Молотова не проведёшь»[51].
– Ты что, все их доносы читаешь?
– Наши тоже. Но Зюзьге и Чудику просто сделают внушение, Кулотину кулак покажут. Они нужны как пушечное мясо.
– То есть будет война? – Арви с пустой бутылкой качался перед зеркалом. Он рычал и замолкал, выслушивая внутренний ответ.
– Конечно. Пока подруги спят в кровати с кружевным подзором, но скоро прозвенит будильник с посредственной точностью, сильным звонком и хорошей прочностью (можно кидаться им в стену), они вскочат и станут одеяло перетягивать. Германия меня, конечно, сдаст. Начнётся бардак, протесты, петиции стран, все будут сходиться и расходиться, а толку? Эти две – самые сильные – друг другу вцепятся в космы. Примутся грызть руки и ноги, избу разнесут, в лес побегут, станут деревья качать, драть из земли корни, а потом всё утихнет, и к Острову Мёртвых поплывёт лодочка с гробиком.
– Заговариваешься, милая, спи давай, утро вечера мудренее. Надо же, я выжрал бутылку водки. – Арви с трудом дошёл до плюшевого красного дивана, над которым висела репродукция Бёклина, и рухнул.
Пяйве приболел, Арви бросил свой провиант и поспешил в Виипури. Старик стонал, что последние дни пришли, у его кровати хлопотал прибывший из Вены художник Исаак – с сальными пейсами, в ермолке, с каплей на длинном носу.
