Я увидел его руку, указующую на гуннов и на их грубый огонь, потом оторопело поразмышлял над его вопросом и сказал невразумительно:
- Право? Что значит "право"?
- Ты - в Риме, - остро поморщился Демарат. - Разве нужно объяснять тебе здесь значение этого слова?
Я посмотрел на варваров с их огнем и хотел было сказать стратегу нечто очень сакраментальное: "Все когда-нибудь придут к Богу, раньше или позже, так стоит ли бояться римских слов?" Но тут же почувствовал, что сказать такое не имею как раз никакого права.
- Молчишь...
- Есть только одно слово - лучше слова "право"... надёжнее его... и которое останется нам по эту сторону Стикса, если мы его прихватили с собой на той стороне...
Только костёр гуннов освещал нас посреди ночного Рима.
- Какое? - без обычной своей грустной иронии всерьёз спросил Дмарат
Я решился...
- Покаяние...
Демарат не усмехнулся и, немного погодя, тяжело вздохнул - и произнёс одну маленькую реплику, реплику настоящего римлянина, реплику, которой стоила вся наша дешёвая драма:
- Покаяние - это звучит гордо.
Я растерялся, не зная, что ответить, как опровергнуть, ведь и для меня... да что говорить!
Отвечать было нечего. Я... вспотел и решил молчать до утра. Я смотрел на костёр, на искры, на звёзды - и уже без всякой грусти, без всякого отчаяния думал... Уж коль скоро такое уловлено в безднах души - "гордое покаяние"... о, да! Это наш парадокс, наше честное, гордое покаяние. Вот она, наша геенна огненная, вся здесь, перед нами - в душной римской ночи.
- Спокойного сна тебе, никеец.
Он нарочито отказался называть меня "гиперборейцем", отцеживал правду.
- И тебе спокойного сна, Мастер Этолийского Щита, - легко простился я с ним, о чём вскоре горько пожалел.
Он легонько, по-дружески, толкнул меня кулаком в плечо и отступил в темноту дома.
- Я полагаю, теперь вы прекрасно справитесь без меня, - донесся из мрака его голос.
- Кто это "мы"? - отвернулся я от гуннского костра и уже не различил стратега во мраке.
- Ты и Ниса, все, - ответил мрак голосом Демарата. - Никейцы, ариане, гунны... Все, одним словом.
Он ушел, я остался на ступенях. Я снова смотрел то на костёр, то на звёзды - и вдруг ясно вспомнил, зачем мне понадобился пустой, оставленный чумою Рим.
Я спустился к воротам, выглянул наружу и не приметил никаких огней. Колизей был моей конечной целью, до него было рукой подать... только нащупать в темноте. Вот, что я решил: пора посоветоваться со стратегом. Может, он возьмётся помочь мне, а заодно развлечься? Да, может, это моё ребячество немного развеет его стоический сплин.
В комнате, на дне моего дорожного сундучка, была припрятана маленькая серебряная шкатулочка, а на той шкатулке еще по дороге в Рим я нацарапал не слишком ювелирно, но вполне отчётливо:
"Т-ской Екатерине Глебовне или ее потомкам.
В собственные руки.
А.И.Ч. 1919"
Пора было заняться почтовым отправлением в двадцатый век.
Вернувшись к себе, я уложил византийские "червонцы" в шкатулочку, запер ее на замочек и, упрятав в дорожный кошель, отправился к стратегу.
Светильник в его комнате не горел. Я негромко позвал стратега, но ответа не дождался, из мрака исходил экзотический горький запах.
Я тихо переступил порог, строя неясные предположения насчёт этого аромата, и позвал вполголоса еще раз. Ответом был бессмысленный животный звук. И все вместе - звук, запах и мрак - разом соединились, и стал ужас.
Меня зазнобило в душной римской тьме... и я помню, как шепотом звал стратега, беспрерывно произнося его имя и продвигаясь во мраке навстречу слабым хлюпающим вздохам.
Я наткнулся на его руку и, тронув её, вскрикнул - скользкая, ледяная влага была на отброшенной в сторону руке.
Я выбежал вон... и помню, как безумно скакал и трясся огонёк масляной лампы, когда я вновь бежал к стратегу из своей комнаты.
Он лежал на спине. Масляный мой огонёк светил золотисто, скрашивая и жалея истинный, страшный цвет его лица... Веки были опущены и бумажно тонки, лиловатые разводы на скулах словно стекали по ним - и его рука словно терялась в стороне...
Чума?!
Помню, он стал удаляться, отплывать от меня.
"Стой! - приказал я себе. - Такой чумы не бывает!"
Я подошел и, присмотревшись к нему, сначала догадался, что он уже не дышит, а потом вспомнил про горьковатый запах.
"Зачем?" - спросил я Демарата.
"Глупый вопрос", - услышал я себе голос, похожий на мысленный голос атланта Сигурда-Омега.
На столике был оставлен пузырёк мутно-голубого стекла. Я встряхнул его, внутри хлюпнуло.
"Выбрось, - услышал я в себе. - Не для тебя".
"Я думал, ты хочешь оставить мне лёгкий путь", - сказал я ему.
"Ты плохо обо мне думаешь, никеец... и всегда плохо думал".
В горле застрял комок.
"Прости..." - Я накрыл ему лицо его любимым солдатским плащом.
Я вышел на улицу и в голос позвал стражников.
Появился римлянин, и я объяснил ему, что требуется префект - и незамедлительно.
Римлянин отступил во тьму, а спустя четверть часа угол улицы осветился, и выплыли четыре факела, отделяя от тьмы аморфную фигуру префекта.
