— Неужели?.. — в голосе прозвучала плохо скрытая ирония.
— Я и правда не понимаю…
— Тогда мне придется вам кое-что напомнить. Например — ваш проступок двухмесячной давности. Вы помните, что натворили? Вы убили невинного человека.
— Я… помню, — Доминик задрожал.
— Метко стреляете, Доминик. Кто б мог подумать…
— Да… простите.
— Вам это сошло с рук. В ваше положение вошли и оставили убийство безнаказанным, так как сочли его несчастным случаем. Вы должны были чувствовать благодарность.
— Поверьте мне, я чувствовал! — воскликнул он.
— Но вы не остановились.
— О чем… о чем вы говорите?! — пролепетал он.
— Что вы натворили на кладбище?! — интонации фальцета стали резкими, даже визгливыми.
— Я… не знаю, как это произошло.
— Надеюсь, вы понимаете, что ваше нынешнее положение плачевно, не сказать более? — прямо спросил фальцет.
— Мне ясно дали это понять, — пробормотал Доминик. — Я готов.
— Боюсь, что вы до конца не представляете, что вас ждет. Око за око.
— То есть, меня замуруют заживо? — его голос дрогнул.
— Угу, — это «угу» прозвучало до странности мирно, вовсе не угрожающе и оттого он испугался еще сильнее.
— А вы чего ожидали?.. Око за око.
У него затряслись не только руки, но и колени. Он представил себе помещение в пару квадратных метров, холод, жажду и голод — словом, все, на что он обрек Антонину Сергеевну Сукору — немолодую воспитательницу детского садика. Но если б они только знали… если б только знали…
— Мы прослушали протокол порученной вам акции, — продолжал голос. — Потрудитесь объяснить, почему вы отступили от сценария.
Ему было нечего ответить, но даже если б он и нашел аргументы — как преодолеть судорогу, которая свела мышцы гортани и языка? Он не мог произнести ни слова.
— Вы не проинформировали осужденную о причине, по которой ее приговорили к заточению. Ни слова о детях, над которыми она издевалась. Вы не предложили ей покаяться. Скорее всего, она вообще ничего не поняла.
— Поняла, — прохрипел Доминик, наконец. — Уверяю вас, поняла…
— Даже если и так, — отрезал голос, — нарушение сценария недопустимо. Женщину приговорили к двум суткам заточения — ровно на столько, на сколько она запирала детей — без воды и еды. Вы изменили место акции, оставили ее в холодном склепе. На улице была минусовая температура. У нее не было шансов выжить.
— Да, — эхом откликнулся он.
— Никогда не поверю, что вы просто ошиблись, — в голосе прозвучала некоторая насмешка.
— Ошибся, — обреченно выдавил Доминик. — Просто ошибся.
— Пусть так… Тогда вам, наверно, будет любопытно, что чувствовала она, умирая от гипотермии… Знаете, как человек замерзает? Я вам расскажу.
— Не надо…
— Сначала человек начинает дрожать. Потом его руки и ноги постепенно теряют чувствительность. Потом он понимает, что не может двигаться. Потом он засыпает. И, если его не отогреть, уже не просыпается никогда. А если отогреть, то, вполне вероятно, придется отнять ему конечности, так как…
Неожиданно у него подкосились ноги, и он рухнул наземь: — Простите! — взмолился он в отчаянии. — Я не знаю, как это произошло, я был вне себя, когда представлял себе тех несчастных детей…. Простите…
— Мы понимаем, что вы чувствовали, — голос, казалось, чуть смягчился. Мужчине померещилось, что зеркала немного сдвинулись — и он, а вернее, его отражение, стало чуть менее жалким, чуть менее сутулым.
— И мы ценим таких преданных людей, как вы.
— Спасибо, — воскликнул он. — Спасибо!
— Тем не менее, — продолжил голос, — вам придется искупить свою вину. Исправить то, что вы сделали.
— Разумеется! Я готов!
— Вы слишком часто повторяете, что готовы… Насколько вы готовы на самом деле?
— Испытайте меня! Дайте мне шанс!
В зеркалах вновь почудилось некое движение: — Вы получите такой шанс. Но не надейтесь, что это будет легкий шанс. И если только мы узнаем, что вы проявили нежелание делать то, что должны….
— Нет, нет… Я все сделаю… Приказывайте…
— Молите бога, чтобы мы больше никогда не усомнились в вас…
— Поздравляю вас, доктор, — Грейс восторженно улыбалась, когда заросший и не выспавшийся начальник ввалился в кабинет. Всю ночь он провел в родильном отделении клиники, оттуда же позвонил ей с просьбой отменить утренние лекции и вот, счастливый, гордый, Булгаков принимал поздравления — Катрин родила сына. Роды продолжались десять часов и силы ее были уже почти на исходе, когда наконец малыш изволил появиться на свет. Булгакову не верилось, что кошмар позади, но он помнил каждое мгновение — или почти каждое…
…— Ничего удивительного, — акушер пытался успокоить издерганного Сергея, пока родильный зал сотрясался от страдальческих стонов миссис Булгак
— Родная, я с тобой, постарайся сосредоточиться, — Булгаков сжимал руку Катрин. — Все будет хорошо, просто слушайся врача.
