Обо всей остальной – вне авиации – жизни, закончившейся самоубийством, уже коротко упоминалось.
Так что не мог он учить Васильева.
О, сладкий соблазн сочинительства, подгонки факта под версию! К примеру, биограф утверждал, что в сентябре 1910 года, возвратясь из Франции (об этом – ниже) и отправясь в летное турне по Волге, Васильев познакомился в Нижнем Новгороде с Петром Николаевичем Нестеровым – тем самым. Нестеров к Нижнему имеет, конечно, прямое отношение: здесь родился, окончил кадетский корпус. Однако в названное время подпоручик, числившийся по службе в 9-й Сибирской артиллерийской бригаде (она стояла во Владивостоке), был для поправления здоровья – страдал туберкулезом – временно причислен к другой части и находился на Кавказе, в Петровске (ныне – Махачкала). И тут концы с концами не сходятся.
Словом, мы не знаем и, верно, не узнаем, кто учил Васильева летать. Ясно одно – вытекает из всех его последующих поступков, из всей, что осталась ему, жизни: пробудилась новая личность. Или – вырвалась из-под спуда внешних обстоятельств. В самом деле: влачил существование усердного, законопослушного захолустного судейского крючка. Бояться – было кого. Всех, составляющх пирамиду имперской власти, вплоть до городового.
И внезапно переродился. Там, в вышине.
Он устремляется во Францию – обучаться летному делу. В Париже, едва прибыв, всходит на Эйфелеву башню, смотрит вниз и (признался позже) испытывает страх высоты. Башню облетел в свое время на дирижабле Сантос-Дюмон, на аэроплане – Деламбер. Значит, им дано, ему же – нет? Высотобоязнь?
Он решает победить ее. Поступает в школу Блерио – в Этампе. Через две недели заявляет о желании сдать пилотский экзамен.
Уговорил дать аппарат – дали, что похуже. Надо было описать круг, а он все еще не научился управлять рулями, и его несло прямо. Скрывшись из пределов видимости, он сел, соскочил, развернул машину – вручную! – в обратную сторону, взлетел снова, на ходу сообразил, что делать дальше, замкнул круг и приземлился.
Для успешной сдачи следовало взлететь трижды, каждый раз выполняя пять кругов. На следующий день погода стояла ненастная, но упрямец выпросил-таки машину. Его принялся трепать ветер, чуть не бросил вниз, а он – все выше. Выполнил положенные пять кругов, приземлился и, не глуша мотор, стартовал снова. Хотел тут же и третью положенную попытку использовать, ему говорили, что мотор перегрелся, его категорически отказывались пускать. Тогда он втихомолку сунул механику сто франков, тот осмотрел аппарат, подвинтил все гайки, смазал мотор настолько усердно, что касторовое масло выплескивалось, текло из цилиндров. Васильев полетел. Показал все, что положено, – плавность подъема, ровность полета, спуск точно на положенное место плаца.
Вечером в местном ресторане упоил администрацию и товарищей шампанским. Тотчас купил у Блерио только что построенный, последней модели, аэроплан. На другой день выехал на родину, поскольку ранее, по телеграфу, заключил контракты на показательные полеты во всех крупных волжских городах, начиная с Нижнего Новгорода.
Этакий встает со страниц нашего повествования ухарь, лихач, сорви-голова. Но ведь в дальнейшем – мы убедимся – герой действовал в воздухе и умно, и осмотрительно. До конца будущего, 1911 года практически не потерпел ни одной серьезной аварии – гуманитарий, повторю, не расположенный к пристальному изучению техники. В то время, как техники, механики, в прошлом мото- и автогонщики калечили аппараты десятками. Васильева по безаварийности можно уподобить самому Михаилу Ефимову, но мы уже упоминали, как тщательно изучил последний каждый болтик, гаечку, стяжечку машины.
Чем же объяснить парадокс? Ведь именно Васильев совершил первый в России дальний перелет Елисаветполь – Тифлис (300 верст над горами). Единственный, кто долетел от Петербурга до Москвы. А несколькими годами позже проделал маршрут Петербург – Москва – Петербург только с одной посадкой.
Мы вправе считать его в этом смысле первым предшественником Михаила Громова, совершившего перелеты Москва – Пекин – Токио, скоростной – по столицам Европы, затем европейский круговой и, наконец, через Северный полюс в Америку.
Михаил Михайлович обладал организованностью, доходящей до педантизма. Уникальной способностью предвидеть малейшую случайность. Неустанно учился и учил других задумываться о причинах несчастий и искать их прежде всего в себе. Совершенствовать свою психическую деятельность.
