Бежал наперегонки с первым трамваем от Куликова поля до Большого Фонтана – десять верст (своего рода привет от прадеда правнучке).
Что еще? Греб на байдарке. На парусном боте собственной постройки ходил в море даже в шторм.
В спринтерской гонке на циклодроме в двух заездах из трех побил американского негра Стайна, что привело фланеров с Дерибасовской и Приморского бульвара в большой восторг (по причине экзотического оттенка дуэли). Побеждал и Бутылкина, что в спортивном смысле значительней: москвич был спринтером тоньше, умней, изощренней и злее, но «нет пророка в своем отечестве».
Еще что? Был чемпионом и призером мотоциклетных гонок в Петербурге, Москве, Париже, Лиссабоне, Брюсселе…
Еще? Играл в футбол. И если бы ему посвятил себя целиком, о нем, а не о Злочевском знатоки с Большого и Малого Фонтана рассуждали бы не «Злот – о! Ше такое Бутусов, ше такое его «шут»? Вот у Злота таки да шут», а «шут» таки да у рыжего». («Шутом» называли неотразимый удар).
Ну получилось пятнадцать видов? Впрочем, не в этом дело. Как и не в том, что семидесяти городов явно не набегает. Уточкин писал: «Я не лгу в жизни. Я принадлежу к партии голубого неба и чистого воздуха». Не лгал – сознательно. Если кого и обманывал, то лишь себя.
Но почему, превзойдя всех в одном состязании, он тотчас бросал его, устремлялся в другое? То, которое сей час, сей миг более всего волновало публику? И в конце концов ухватился за гибель свою – авиатику.
Был лишен честолюбия? Как бы не так: фельетонист начала века просто не понимает, что спортсмен без честолюбия, без жажды победы и славы – не спортсмен. Уточкин был спортсмен экстра-класса – доказывал, доказывал всем и себе: могу. Все могу.
Михаил Левитин с проницательностью таланта сочиняет диалог обывателей об У.:
«– Поймите, господа, это даже не человек, это наша история, так сказать. Легенда!
– Анекдот, а не легенда!
– Человек, конечно, незаурядный!
– Циркач!.. Его фокусы, так всем надоели!
– Он жену в карты проиграл!
– В этом нельзя быть твердо уверенным.
– Сам рассказывал.
– Интересничает.
– Препустейший человек. Во всем виноваты декаденты, ваш У. – обыкновенная подделка под литературного героя. А сам, между прочим, пьяница и наркоман…
– Ха-ха-ха! Го-го-го!»
Но что такое, в конце концов, его экстравагантные костюмы, его котелок, его фразистое: «Чувствую – вот-вот полечу», «Ждите Уточкина с неба»?
Он называет «Фарман» курицей, но вынужден купить у Ксидиаса подержанный «Фарман», на котором и совершает свои полтораста (или сколько там, Бог ведает) полетов.
В «Синем журнале» исповедуется: «Я много видел, я много знаю, я, считавший деньги до тридцати пяти лет злом, не хотел их».
Тифлисская газета «Кавказ», 16 октября 1910 года (С.И. Уточкину в это время 34 года): «Публика ждала чего-то особенного – и смелых полетов в высоту, и разных эволюции в воздухе, увидела утрированную осторожность г. Уточкина, вовсе не отделявшегося высоко от земли… 2 ч. 40 мин. Уточкин взлетел, через 3 с половиной минуты спустился. В 3 часа поднялся сажен до 30, через 2 мин 25 сек. сел. Далее последовали полеты с пассажирами, публика же, скучая, выражала недовольство, поскольку следовало сначала показать свое искусство, а затем совершать коммерческие полеты».
Там же – через день: «Предполагавшаяся в Тифлисе Авиационная неделя с участием пяти авиаторов не могла состояться ввиду того, что г. Уточкин запросил половину всей выделенной суммы, а именно 9 тысяч, кружок же не мог гарантировать более 8-ми».
Он всю жизнь считал деньги злом, но всю жизнь был в долгах. Он летал на развалюхе – какие уж тут эволюции? Он впервые столкнулся с видом спорта, требовавшим уйму, прорву деньжищ. Он себя не узнавал. Наверное, и презирал себя. Уточкин – торгующийся, как на Привозе? Тот самый Уточкин, который на веранде кафе Фанкони, где собираются все одесские знаменитости и вся шушера, вьющаяся вокруг знаменитостей, прилипалы, вмиг разносящие по городу шутки, репризы, кунштюки знаменитостей, берет у эстрадной дивы Изы Кремер кружку для пожертвований на борьбу с туберкулезом, обходит присутствующих. Кто бросает рубль, кто два, а он сам жестом миллионера опускает четвертной билет. Только что мимоходом перехваченный. Он и кофе-то на веранде пил в кредит…
Член партии голубого неба и чистого воздуха, не тогда ли, под свист трибун ипподрома в Дидубе, он ощутил себя не героем, а гаером, паяцем? Ведь первый шут России – великий артист, один же из многочисленных – просто клоун, посмешище.
Его последней ставкой был, без сомнения, перелет Петербург – Москва. Долетев первым, он вернет себе славу первого. И тут автор вынужден вновь забежать вперед сюжета.
Все участники настаивали тогда на том, чтобы отложить старт хоть на день, указывали на плохую подготовку. Один Сергей Исаевич, пишет Васильев, «почему-то взял на себя роль защитника даже самых странных распоряжений комитета и упрекал нас в желании «сорвать перелет».
