– Ну, – сказал он, – расстанемся по-хорошему. – И он бросил дяде Эсташу монету, но тот, вместо того чтобы подставить руку, пренебрежительно дал ей упасть на пол.
– Одно экю! – воскликнул он. – Экю за сотню разбитых бутылок! Одно экю за разорение всего дома! Одно экю за побои!
– Одно экю! Всего одно экю! – подхватила жена жалобным тоном. – Случается, что приезжают сюда и католические господа; иногда пошумят, но по крайней мере те цену вещам знают.
Если бы кошелек у Мержи был в лучшем состоянии, он, несомненно, поддержал бы репутацию своих единомышленников как людей щедрых.
– В час добрый! – сухо ответил он. – Но католические эти господа не были обворованы. Ну, решайте, – прибавил он, – принимайте это экю, а то ничего не получите. – И он сделал движение, как будто хотел взять его обратно.
Хозяйка сейчас же подобрала монету.
– Ну! Пускай выведут мне лошадь! А ты там брось свой вертел и вынеси мой чемодан.
– Вашу лошадь, барин? – переспросил один из рабочих дяди Эсташа и сделал гримасу.
Хозяин, несмотря на огорчение, поднял голову, и глаза его на минуту блеснули злорадством.
– Я сам сейчас вам ее выведу, барин; я сейчас вам выведу вашу славную лошадку! – И он вышел, продолжая держать у носа салфетку.
Мержи вышел за ним следом.
Каково же было его удивление, когда вместо прекрасной рыжей лошади, на которой он приехал, он увидел пегую клячонку с засекшимся коленом, вдобавок еще обезображенную широким шрамом на голове! Вместо своего седла из тонкого фландрского бархата он увидел кожаное седло, обитое железом, – одним словом, обыкновенное солдатское седло.
– Что это значит? Где же моя лошадь?
– Пусть ваша честь потрудится спросить об этом у господ протестантских рейтаров, – ответил хозяин с напускным смирением, – достойные эти гости увели ее вместе с собой; надо думать, обознались они – очень похожа.
– Знатный конь! – проговорил один из поварят. – Бьюсь об заклад, что ему не больше двадцати лет.
– Никто не будет отрицать, что это боевой конь, – сказал другой, – посмотрите, какой сабельный удар получил он по лбу.
– И масть славная! – подхватил третий. – Что твой протестантский пастор: белая с черным.
Мержи вошел в конюшню; она была пуста.
– Как же вы допустили, чтобы мою лошадь увели? – закричал он в бешенстве.
– О Господи, барин! – сказал работник, на попечении которого была конюшня. – Ее увел трубач и сказал, что вы уговорились с ним поменяться.
Мержи задыхался от гнева; в такой беде он не знал, с кого спрашивать.
– Поеду отыщу капитана, – проворчал он сквозь зубы, – и он строго взыщет с негодяя, который меня обворовал.
– Конечно, – сказал хозяин, – ваша честь хорошо сделают. У этого капитана… как бишь его фамилия?.. у него всегда было лицо вполне порядочного человека.
Мержи в уме уже решил, что кража совершена с соизволения, если и не по приказу самого капитана.
– Вы могли бы воспользоваться случаем при этом, – добавил хозяин, – вы могли бы вернуть и свои золотые экю от этой молодой барышни; она, наверное, ошиблась, на рассвете связывая свои узлы.
– Прикажете привязать чемодан вашей милости к лошади вашей милости? – спросил конюх самым почтительным и приводящим в отчаяние тоном.
Мержи понял, что чем дольше он будет здесь оставаться, тем дольше ему придется подвергаться издевательствам этих каналий. Чемодан был уже привязан; он вскочил в скверное седло; но лошадь, почувствовав нового седока, возымела коварное желание испытать его познания в верховой езде. Вскоре, однако, она заметила, что имеет дело с превосходным наездником, менее всего расположенным в данную минуту переносить ее милые шуточки; брыкнувшись несколько раз задними ногами, за что щедро была награждена сильными ударами весьма острых шпор, она благоразумно решила подчиниться и пуститься крупной рысью в путь. Но часть своей силы она уже истощила в борьбе с седоком, и с ней случилось то, что случается со всеми клячами в подобных случаях. Она упала разбитая, как говорится, на все четыре ноги. Наш герой сейчас же поднялся на ноги, слегка помятый, но, главное, взбешенный улюлюканьем, сейчас же раздавшимся по его адресу. С минуту он даже колебался, не пойти ли наказать насмешников ударами шпаги плашмя, но, по здравом размышлении, ограничился тем, что сделал вид, будто не слышит оскорблений, несшихся к нему издали, и медленно поехал снова по Орлеанской дороге, преследуемый на расстоянии ватагой ребятишек; те, что постарше, пели песню о
– Бей гугенота! Бей гугенота! На костер!
