– И вот я католик, – произнес Жорж более спокойным голосом. – Религия эта не хуже других: с их святошами ладить очень нетрудно. Взгляни на эту красивую Мадонну – это портрет итальянской куртизанки. Ханжи в восторге от моей набожности и крестятся на эту мнимую Богородицу. Поверь мне: с ними гораздо легче сторговаться, чем с нашими священнослужителями. Я могу жить как захочу, делая незначительные уступки мнению черни. Что? Нужно ходить к обедне? Я иногда хожу туда, чтобы посмотреть на хорошеньких женщин. Нужно иметь духовника? Черта с два! У меня есть бравый монах, бывший конный аркебузир, который за экю дает мне свидетельство об отпущении грехов да и в придачу берется передавать любовные записочки своим духовным дочерям. Черт меня побери! Да здравствует обедня!
Мержи не мог удержаться от улыбки.
– Например, – продолжал капитан, – вот мой молитвенник. – И он бросил ему богато переплетенную книгу в бархатном футляре с серебряными застежками. – Этот Часослов стоит ваших молитвенников.
Мержи прочел на корешке:
– Прекрасный переплет! – сказал он с презрительным видом, возвращая книгу.
Капитан открыл ее и снова передал ему с улыбкой.
Тогда Мержи прочитал на первой странице: «
– Вот это книга! – воскликнул со смехом капитан. – Я придаю ей больше значения, чем всем богословским томам Женевской библиотеки.
– Автор этой книги, говорят, был исполнен знания, но не сделал из него благого употребления.
Жорж пожал плечами:
– Прочти этот том, Бернар; ты потом скажешь мне свое мнение.
Мержи взял книгу и, помолчав немного, начал:
– Мне очень жаль, что чувство досады, безусловно законной, увлекло тебя к поступку, в котором ты, несомненно, со временем будешь раскаиваться.
Капитан опустил голову и, уставив глаза на ковер, разостланный у него под ногами, казалось, внимательно рассматривал узор.
– Что сделано, то сделано, – произнес он наконец с подавленным вздохом. – Когда-нибудь, может быть, я и вернусь в протестантство, – прибавил он веселее. – Но бросим об этом, и дай мне слово не говорить со мной больше о таких скучных вещах.
– Надеюсь, что твои собственные размышления сделают больше, чем мои рассуждения или советы.
– Пусть так. Теперь побеседуем о твоих делах. Что ты думаешь делать при дворе?
– Я надеюсь представить адмиралу о себе достаточно хорошие отзывы, так что он соблаговолит принять меня в число приближенных на время предстоящей Нидерландской кампании.
– Плохой план. Дворянину, у которого есть храбрость да шпага на боку, совсем нет надобности с легким сердцем брать на себя роль слуги. Поступай добровольцем в королевскую гвардию; хочешь в мой отряд легкой кавалерии? Ты совершишь поход, как и все мы, под начальством адмирала, но ты не будешь ни при ком лакеем.
– У меня нет никакого желания поступать в королевскую гвардию; я чувствую даже некоторое отвращение к этому. Я ничего не имел бы против того, чтобы служить солдатом в твоем отряде, но отец хочет, чтобы свой первый поход я совершил под непосредственным начальством адмирала.
– Узнаю вас, господа гугеноты! Вы проповедуете единение, а сами гораздо больше, чем мы, помните старые счеты.
– Каким образом?
– Ну да. Король до сих пор в ваших глазах – тиран, Ахав, как называют его ваши пасторы. Да что тут говорить! Он даже не король – он узурпатор, а после смерти Людовика Тринадцатого[20] во Франции король – Гаспар Первый.
– Какая неудачная шутка!
– В конце концов, все равно, будешь ли ты на службе у старого Гаспара или у герцога де Гиза, – господин де Шатильон – великий полководец, и под его командованием ты научишься военному делу.
– Его уважают даже враги.
– Конечно, ему несколько подпортил некий пистолетный выстрел.
– Он доказал свою невиновность, к тому же вся жизнь его служит опровержением его причастности к гнусному убийству Польтро[21].
– Знаешь латинское изречение: Fecit cui pro-fuit[22]? He будь этого пистолетного выстрела, Орлеан был бы взят.
– В конечном счете в католической армии стало одним человеком меньше.
– Да, но каким человеком! Неужели ты не слышал довольно плохих два стиха, которые стоят ваших псалмов:
– Ребяческие угрозы, больше ничего. Если бы я принялся перечислять все преступления приверженцев Гизов, длинная бы вышла ектения. В конце концов, если бы я был королем, чтобы восстановить мир во Франции, я бы велел посадить всех Гизов и Шатильонов в хороший кожаный мешок, хорошенько завязал бы его, зашил бы, потом велел бы бросить их в воду с грузом в сто тысяч фунтов, чтобы ни один не убежал как-нибудь. Да и еще есть несколько личностей, которых я охотно посадил бы в этот мешок.
– Хорошо, что ты не французский король.
