Из-за стены играло радио, звук пробивался сквозь статику. «Битлз» пели «Хочешь знать секретик»[139]. Их так легко принять, они такие цельные. Я вспомнил, как они только появились. Ни одна другая группа в то время не предлагала вам такой нежной дружбы. Их песни могли бы создать империю. Кажется, это было очень давно. «Хочешь знать секретик». Идеальная слюнявая баллада 1950-х годов о любви; кроме них, никто бы за нее не взялся. Ничего сопливого в ней почему-то не было. «Битлз» заливались дальше. Солнечный Пирожок отложил инструменты. За спиной у него были двойные раздвижные двери, они открывались прямо на старицу. На загроможденном заднем дворе среди разбросанных фомок, сломанных стульев и замшелых бревен Солнечный Пирожок ремонтировал лодки. Вошла моя жена, и Пирожок посмотрел на дверь, потом снова на меня.
– Вы молитесь? – спросил он.
– Ага.
– Хорошо, все равно придется, когда китайцы тут все займут. – Он сказал это, не глядя мне в глаза. Странно он разговаривал, как будто не я к нему зашел, а он ко мне. – Знаете же, китайцы тут с самого начала были. Это они были индейцами. Ну, краснокожими. Команчи, сиу, арапахо, шейенны – вся эта публика – все китайцы. Пришли сюда, примерно когда Христос недужных исцелял. Все их вожди и скво – все пришли из Китая, пёхом из Азии, спустились с Аляски и открыли эти места. А индейцами стали уже потом.
Я где-то уже слышал эту историю – что Берингово море на самом деле было некогда сушей, и кто угодно мог прийти пешком из Азии или России, поэтому Солнечный Пирожок, возможно, говорит правду.
– Китайцы, значит?
– Ну да, точно. Беда только в том, что они разбились на партии и племена, стали носить перья и забыли, что они китайцы. Начали воевать друг с другом ни с того ни с сего, одно племя с другим. Из кого угодно же врага можно сделать. Даже из лучших друзей. Такова природа падения индейцев. Вот тут из Европы и пришел белый человек, и покорил их, и они пали так легко. Созрели, как персики, и сами попадали.
От таких речей Пирожка меня разобрало любопытство, и я сел на шаткий стул.
– А теперь они возвращаются, эти китайцы, миллионами. Так было предначертано, им даже сила не понадобится. Просто войдут и примутся за старое.
Солнечный Пирожок тщательно выбрал стамеску и принялся чистить задний столбик кресла. На поперечинах ножки были львиные головы и причудливые вихри узоров из черного дерева. Старик низко нагибался над своей работой. По радио передавали песню Дэйла и Грейс «Оставляю это на тебя»[140]. Мне уже вроде бы попадались такие лица, как у Солнечного Пирожка, только я не мог вспомнить, где именно. Необычно он говорил… медленно, только некоторые слова лязгали. Он отложил инструмент и улыбнулся, голос у него смягчился, и он немного рассказал о себе. Не темнил, не замыкался. Сказал, что как-то посидел в тюрьме за то, что порезал человека, у него начались крупные неприятности, но человек этот сам напросился. Сказал, что я должен сдать все свои алмазы, изумруды и рубины и обменять их на нефрит, потому что, когда сюда доберутся китайцы со своей рыбой и своим мясом, нефрит станет новой валютой.
– Люди говорят, я полоумный, но мне-то что. Китайцы – они солидные, грубо не выражаются. В земле китайский соловей запоет. И никаких десяти заповедей у них нет, китайцам они без надобности. Отсюда до самого Перу – сплошь китайцы. Вы молитесь, а? О чем вы молитесь? За весь мир молитесь?
Я никогда и не думал молиться за весь мир. Я ответил:
– Я молюсь, чтобы стать добрее.
Снаружи еще падала мелкая морось, слышалась ее мягкая поступь по жестяной крыше. Меня уже тянул к себе Новый Орлеан, и я ощущал его массу на другом конце троса. Я выглянул в окно, посмотрел мимо развешанных корзин с папоротниками и белыми цветами, попробовал разглядеть что-то за вистерией в патио. Часть неба была ясной, а по краям свет зеленовато мерцал.
По радио началось «Море любви»[141]. Меня словно куда-то выбросило, а теперь настала пора возвращаться, и если я выехал из Нового Орлеана с какой-то горечью или враждебностью, она уже должна умереть.
– Тут раньше были ипподром и конюшни, – сказал старик. – Лет сто назад пронесся ураган, вода на двенадцать футов поднялась. Две тысячи человек пропало – жизнь свою потеряли. Когда буря приходит, ты умоляешь Хозяина: «Если убережешь меня от погибели, сделаю все, чего захочешь». – Он взял с расстеленной на полу газеты банку лака. – Кого Хозяин захочет убить, того и убьет.
Он обмакнул кисточку в банку с потеками и начал лакировать боковую поперечину кресла. Затем остановился и положил кисть на банку. По всей газете растеклись кляксы лака, но кое-что на странице еще можно было разобрать, какие-то лица в новостях.
