Сейчас, включая в проекторе тот короткометражный фильм, я понимаю, что тебе не нужно было ехать в Германию, потому что это единственная в мире кинолента о войне, которая так глубоко запала мне в душу. В начале фильма тебя не видно, ведь ты держишь камеру. Вот Амир, Абдолла и Мохаммад выходят из машины и указывают на дерево, которое своими ветками и листьями мешает нашей стрельбе и поэтому его необходимо взорвать. Потом картина прерывается. Нет, это не монтаж в стиле Эйзенштейна. Это нужно для экономии ленты. Вот под дерево положили взрывчатку, и Абдулла теперь протягивает провод. Взрыв – и в воздух поднимается легкий дымок, как будто от шашлыка. Все смеются, потом фильм опять прерывается. В следующем кадре Амир снова подкладывает взрывчатку под дерево, уже в несколько раз больше. Абдолла стоит еще дальше, чтобы потянуть проволоку после того, как Амир отбежит. Но Абдолла убегает раньше, и Амир задерживается. Происходит взрыв, и весь кадр заполняет дым и поднявшаяся пыль, поэтому ничего не разглядеть. В надежде на то, что падение дерева удастся снять после того, как рассеется дым, ты продолжаешь снимать все на камеру. Наконец, дым рассеивается, но дерево все так же стоит на месте. Картина обрывается. Это делается уже не для эстетики и экономии пленки. Просто ты передал камеру кому-то другому и теперь сам хочешь появиться в кадре. Вот съемка началась опять, и ты, чеканя шаг, заходишь справа в кадр, словно главный герой своих любимых фильмов. Затем ты указываешь своим покалеченным пальцем под дерево, и Амир с Абдоллой, жестикулируя, смеются над тобой. После этого вы все трое убегаете, и происходит еще более мощный взрыв. Опять пауза – и вот началась уже новая съемка. Все сидят в машине и смеются, а камера поворачивается из стороны в сторону и, наконец, останавливается на дереве, которое как ни в чем не бывало всё так же стоит на своем прежнем месте. Все уходят, а ты до последней минуты остаешься с камерой в руках. Потом всё становится белым, и остается лишь свет проектора на стене и щелчки крутящегося кончика кинопленки. Так я стал единственным зрителем трехминутного фильма прославленного кинорежиссера Джамшида Махмуди, фильма, который не купит ни один кинотеатр в мире.
Джамшид! Джамшид! Джамшид! В тот последний вечер накануне твоего планируемого отъезда нам с Амиром сообщили о случившемся. Мы приехали на мотоцикле и увидели тебя, вернувшегося с передовой на острове Мину[14]. На твоем теле не было видно никаких следов от взрыва – только вмятина на затылке. Содержимое твоего черепа осталось на острове. Нам сказали, что это серое вещество со всеми твоими мечтами стать кинорежиссером, писать сценарии, разрабатывать сюжеты, делать монтаж по методу Эйзентшейна и с пирамидой в стиле авангарда – все это осталось на пальмах с оторванными верхушками, и его уже невозможно было собрать. Я посмотрел на твое лицо, на котором застыла улыбка, а потом взял твои еще теплые руки, сложил пальцы в виде объектива камеры и поцеловал все четыре.
Сегодня утром на сцене, где показывали фильм Ибрагима о войне, пошел дождь. Все убежали от ливня, укрывшись в небольших павильонах. Мы остались одни, и Ибрагим раскрыл над нами зонт. Я взял этот зонт из его рук и стал держать только над его головой.
– Зачем? Ты промокнешь, – сказал Ибрагим.
– Нет, – ответил я. – Проклятие неизвестного погибшего кинорежиссера Джамшида Махмуди обязательно должно исполниться.
Затем я оставил всю эту суету и ушел в дальний уголок пальмовой рощи. Будучи уверенным, что со своей высоты ты, как и прежде, снимаешь на свою импровизированную камеру из сложенных пальцев нас и весь мир вокруг, я снова разрыдался навзрыд, вспоминая о режиссере, который так никогда и не увидел ни свой первый, ни последний фильм, и о том, что ни один кинотеатр в мире не сочтет за честь показывать его шедевры.
Старик водитель нажал на кнопку, и дверь автобуса медленно захлопнулась.
Все сиденья были заняты, поэтому мне пришлось усадить остальных на пол, после чего сам я сел на сиденье рядом с водителем.
– Парень, мы едем? – спросил он.
Это была третья фраза, которую мне довелось от него услышать. Говорил он с явным тегеранским акцентом.
– Ну, с Богом! Поехали, – ответил я.
Я рукой поправил зеркало, но вдруг в салоне автобуса погас свет.
– Отец, включил бы ты освещение. – начал было я.
Но старик быстро перебил меня:
– Нет, приятель. Вечером в этом районе опасно.
Я наклонился и тихонько сказал ему на ухо:
– Здесь внутри опаснее, чем снаружи. Этих пленников надо довезти до комендатуры. Только там мы сможем взять в подмогу нескольких ребят. А пока есть только я, ты и этот автомат с сорока патронами. Так что сам думай!
