Зазвенел скрещённый булат. Щиты принимали на себя удары, оба противника кружили по двору, вздымая вешнюю пыль, стараясь обмануть, перехитрить друг дружку. Вот Мономах умело отскочил в сторону, уклонившись от удара тяжёлого прямого клинка Ярополчича, затем стал наступать, теснить племянника. Казалось, вот сейчас посадит он его наземь. Но вывернулся Вячеслав, перешёл, в свою очередь, в наступление. Они вознеслись на крыльцо, метнулись в широкие сени, пугая слуг, по дороге круша глиняные горшки и миски. Со стены сорвали дорогой хорезмийский ковёр, едва не повалились на него оба, но всё же удержались на ногах, снова рубились, нападая и отражая сабельные удары. Более молодой и сильный племянник стал одолевать и в конце концов выбил из рук дяди оружие.
— А ты молодец! — похвалил его, подбирая саблю, Мономах. — Вижу: сможешь с половцем биться! Твоя перемога[283]!
Он улыбался, очевидно, вовсе не сожалея о своём поражении.
Радко вспоминал прошлое. Вот так же полтора десятка лет назад забавы ради рубились Мономах с покойным Ярополком в горнице киевского дворца. Оба молодые, полные сил, на глазах у семьи и дружины скрещивали они харалужные клинки, изворачивались, норовили выбить один у другого из рук оружие или повалить супротивника на дощатый пол. Победа тогда досталась Ярополку. Помнит Радко, как закрывала руками смеющееся от радости лицо княгиня Ирина, как затем громко шептала она Ярополку: «Горжусь тобой! Счастлива! Ты — самый смелый, самый сильный!»
И как Мономах тогда, зло отшвырнув в угол саблю, пристыженный, бросился прочь из горницы и долго хмуро отсиживался на сенях, скрипя зубами от досады. А потом был поход на Волынь, на засевших там Рюрика с Васильком, и после был новый поход, уже против выступившего на Киев Ярополка, и было бегство постыдное Ярополка к ляхам. Увы, сила и сноровка не заменили отцу Вячеслава ума. Оттого и погиб он, что не умел, как Мономах, просчитывать наперёд действия свои, не умел отличить врага от друга.
Радко чуть слышно горестно вздохнул, потупив очи.
Сейчас, видно, и сам князь Владимир стал намного мудрей. На Ярополчича он нисколько не осерчал, наоборот, кажется, был рад силе и ловкости сыновца.
— Вижу, добрые у тя учителя были! — сказал он, хлопнув Вячеслава по плечу.
Вниз по лестнице к ним спешили несколько перепуганных жёнок. Впереди всех — молодая княгиня Евфимия. Широкие рукава её малинового летника крыльями разметались по сторонам. На парчовой шапочке, надетой поверх белого убруса, сверкали самоцветы. Глаза голубые горели возмущением.
— Что вы тут учинили?! Я уж подумала: поганые в Переяславль ворвались! Посуду чермную переколотили, изверги! Ковёр многоценный изорвали! Ты! — с кулачками напустилась она на Мономаха. — Вроде муж солидный, с бородой, а стойно паробок[284]! Зашибить ить тя могли!
— Охолонь, княгинюшка! Не столь просто управиться с князем Владимиром Мономахом и с сыном Ярополка! Верно ведь, сыновей? — Владимир лукаво подмигнул племяннику.
— Как молвил! Ты — Ярополка князя сын?! — удивлённо воскликнула Евфимия.
Невольно залюбовалась юная княгиня молодым, широким в плечах красавцем, прикинула, что, верно, одного они с ним возраста. Забилось неровными толчками сердечко молодой женщины. Одёрнула себя, строго свела в линию брови, молвила жёстко:
— Енто что ж, свычай[285] у тя таковой — в домах чужих на хозяев с саблею наскакивать да утварь расколачивать? А, сын Ярополка?!
— Да не хотели мы! Невзначай вышло! — пробормотал пристыженный её словами Вячеслав.
— Ты сыновца не брани! Сам я затеял игрище это! — заступился за племянника Мономах.
Евфимия тихонько стукнула его кулачком в плечо, но затем не выдержала и прыснула со смеху, прикрывая рукой рот.
...После, за обедом в горнице. Мономах сообщил сыну Ярополка своё решение:
— Покуда у меня оставайся, как мать твоя и хотела. Чай, серебром она тебя снабдила. На это серебро добрых ратников тебе подберём. Будет у тя своя дружина. В походы будем хаживать, сёла тебе выделю на первое время для прокорма. И к стрыю твоему родному, Святополку, пошлю, пускай город тебе какой передаст из своих владений. Тако вот.
А меня, княже, дозволь, отпусти в Луцк. Своё дело сделал, — попросил Радко.
— Тебя, отроче, хорошо я по прежним делам помню, — молвил ему Мономах. — Ведаю тебя как проведчика. Неволить не стану, разумею: семья там, дети. Одно скажу: Игоревич, что нынче твоим Луцком володеет, — не тот князь, коему служить такой человек, как ты, должен. Помни слова мои!
...Отрок Радко наутро покинул Переяславль, князю же Владимиру пришлось принимать у себя новую гостью. Вдовая княгиня Ланка пожаловала в Переяславль. В первый день её, уставшую с дороги, Евфимины челядинки привели в каменное банное строение, возведённое недавно по велению епископа Ефрема.
Собственно, служила баня эта не только местом омовения. Здесь, в мраморных купелях, крестили новорожденных и, кроме того, приходили сюда мыться калики перехожие, какие Переяславль посещали в последние годы в великом множестве.
