— А ты б, Воикин, узнать сего угорца смог ли?
Долговязый дружинник пожал плечами.
— Я его признаю, — заявил уверенно Улан.
— Потом вот ещё что… Когда стража сменилась, совещались князь со княгиней Гертрудой и боярином Лазарем в шатре… Уже разошлись когда они, тогда Жольт и приходил. А опосля… сам Коломан к нашему костру приполз, — стал рассказывать проводивший ту ночь у другого костра отрок Дмитрий. — У нас у всех уже глаза слипались, спать охота была, а ему, вишь, мяса кабаньего отведать захотелось. Ну, угостили мы его печёнкой с луком. Сидел, нахваливал… А потом, невзначай будто, и вопросил: чего енто князь ваш Ярополк не спит в час столь поздний? Али дела какие важные проворит? Ничего мы ему не ответили, смолчали. Ну, он вроде как о том более и не баил. Всякую чепуху болтал… Псалмы чёл, на небо глядел одним оком, звёзды считал… Урод, он урод и есь! Потом мёд пил, говорил, невеста, мол, к ему едет, нурманка какая-то, откуда-то чуть не с Сицилии, с моря Средиземного. Вот и хочет он последними деньками свободной жизни насладиться, вина доброго попить да на небеса чистые глянуть. Да красой жёнок русских полюбоваться. Вздыхал, хвалил княгиню Ирину.
— Ну, а после… — Радко нахмурился. — Как ушёл он и когда?
Дмитрий с виноватым видом опустил голову.
— Не углядели мы, Фёдор… Сон нас сморил. Да ещё Коломан ентот… Пел сладко в уши всякое… Долго он у костра сидел…
— Эх, вы! Сторожа! — Радко презрительно сплюнул. — Упились медов — и ворогов козни проглядели! Эй ты! — окликнул он Улана. — В обчем, тако. Пойдём-ка в палаты, где угры остановились. Узришь Жольта сего, скажешь тотчас.
Вдвоём они поднялись на верхнее жило, пропетляли по винтовым лестницам и переходам, зашли в гридню, где размещалась свита королевичей.
— Побудь тут покуда. А я с Коломаном и матерью еговой пообщаюсь, — молвил Радко, снимая портупею с мечом и отдавая её одному из стражей. — Сопроводи! — велел он угру на его языке.
…В палатах королевичей стоял терпкий запах ладана. Коломан, в наброшенном на узкие плечи жупане[52] тонкого сукна, маленький, горбатый — в чём душа держится — утопал в мягком кресле, вытянув ноги к печи, в которой весело потрескивали дрова. Несмотря на жару, он мёрз. Тёмные прямые волосы неровно ниспадали королевичу на лоб, чёрный глаз светился лукавинкой, сухие жёлтые руки перебирали цветастые чётки.
— Ты хотел меня видеть? — С наигранным удивлением Коломан повернул к Фёдору своё немного скуластое, смуглое лицо с небольшим прямым носом и тонкими губами под узкой ленточкой усов. — Я слушаю тебя.
Мать Коломана, Софья, дочь Изяслава Полоцкого, весьма пожилая полная женщина с округлым лицом, рябая и курносая, облачённая в голубое парчовое платье, находилась здесь же, возле сына.
«Вовсе не похож на мать», — подумал Радко, глядя на грубоватые черты лица вдовой королевы угров.
— Пришёл вопросить тебя, сын короля Гезы. Ведом ли тебе некий Жольт? Он слуга твой, мечник[53]. Ночью после охоты он приходил к княжескому шатру и пил вино с нашими дружинниками.
— Жольт? — переспросил Коломан. — Человека с таким именем нет в моей свите. Я бы запомнил. Княжеское имя. Его носил один из моих предков. У меня есть Стефаны, Бенедикты, Дьюлы. Есть даже один Людовикус. Но Жольта я не знаю.
— И я не ведаю такого слугу, — подтвердила Изяславна.
— Вы, должно быть, слышали о том, что трое братьев Ростиславичей пренебрегли гостеприимством князя Ярополка. Вчера на рассвете они бежали из стана.
— Кирие элейсон![54] Полагаю, не стоит придавать большого значения этому рядовому событию. Ну, убежали, и что? — Коломан передёрнул плечами. — Из-за чего вы все всполошились? Да мало ли какие могут быть дела у этих людей? Может, их пригласил на службу какой-нибудь владетель? Ведь они не обременены уделами, землями, они — люди свободные. Или не так?
— Братья скрылись подозрительно быстро, — заметил Фёдор Радко. — Не вложил ли им в уши какой-нибудь недоброжелатель неверные слова? Может быть, кто-то хочет рассорить Ростиславичей с князем Ярополком?
— И кто, по-твоему, это мог бы быть? — спросил, презрительно усмехаясь, королевич.
— Мыслю, такие люди могли сыскаться и в твоей свите.
— На чём основаны твои обвинения, дружинник Радко?! — Теперь Коломан уже не усмехался, гневом зажёгся его глаз. — Только на том, что вашим полупьяным гридням мерещится в ночи невесть что?! Лидерц[55], или Вашорру-баба[56]! Могу сказать, что и я сам прошлой ночью какое-то время провёл с вашими людьми. Они угощали меня кабаньей печёнкой.
— Никто не обвиняет тебя ни в чём, светлый королевич! Упаси Господь! — поспешил успокоить Коломана дружинник. — Просто моего князя не покидает мысль о том, что кто-то хочет стравить его с братьями Ростиславичами.
— Кирие элейсон! Он что, болен, твой Ярополк?! — огрызнулся Коломан. — Сдаётся мне, что он попал под злые чары своей матери, Гертруды! Слушается её во всём. А у вдовой княгини слишком больное воображение!
