Он поднялся с постели, омыл лицо, поблагодарил Всевышнего за день, который он дарует миру, народу и ему, Первосвященнику народа. Утро только начиналось, лучи солнца неуверенной походкой прошлись по верхушке стены, отделяющей верхний город, скользнули по улицам и дворцам, осветили башню Фасаэля, воздвигнутую Геродом. Прохладный ветер приятно освежал лицо, чуть развевал облачение. Все было, как всегда. И как-то иначе. Аристобул почувствовал, как грудь сдавило от невероятной нежности к этому миру, миру города и людей, миру, сотворенному Всевышним с любовью.
Он шел к Храму, произнося слова молитвы, молитвы Славы Его, Силы Его. Через садовые ворота, через малый двор, куда доступ имеют лишь наиболее посвященные учителя. Поначалу ему льстило, что он имеет доступ даже в Святая Святых. Он один. Несколько первых дней после посвящения. Потом пришло другое. Пришло понимание себя и места. Некогда проклинаемый всем народом Иудеи Гней Помпей, штурмом взявший город Ерушалаим, вошел в Святая Святых. Он хотел посмотреть на «грозного бога Иудеев». И был ошарашен тем, что в самом сакральном помещении народа, самом высшем месте этого мира… ничего не было. Он вышел исполненный презрения к «дикарям, которые молятся пустоте». Римлянин не понимал и не понял, что Он не имеет и не может иметь земной, зримой формы, ибо Он больше, чем мир людей. Все царства этого мира, все огромные города и бескрайние моря, все горы, уходящие в поднебесье, пустыни, края которых теряются за горизонтом. Все они – только малая часть Его бесконечной сущности. Обетованная же земля не тем хороша, что обильна, а тем, что ближе всего из земель этого мира стоит к Нему. Святая Святых даже в этом городе – совсем особое место. Не только тем, что в Первом Храме там находился Ковчег Завета, но тем, что там пребывает постоянно Дух Его. Только там ты, ничтожная песчинка бытия, встречаешься с бесконечностью Его, где нет времени и места, где нет прошлого и будущего, но лишь Он.
Каждый раз, входя туда, Аристобул испытывал странную смесь страха и любви, радости и отчаяния. Страха от осознания огромности своих грехов, грехов всего народа, за которые он, Аристобул, ответствен перед Ним, ибо избран Им и народом. Отчаяния, от осознания собственной малости и слабости перед Величием Его. Но вместе с ними его охватывала радость и любовь, как тень той Бесконечной Любви, которую питает Он к детям своим.
Сегодня страх и трепет отошли в сторону. Любовь буквально заполняла Его, изливалась через глаза в мир. Он любил этот двор, любил учителей, вышедших к нему навстречу. Любил эту дорогу, по которой вот уже год он проходит каждый день. Странно. Ему вдруг показалось, что он прошел бесконечно долгий путь и вот, наконец, приближается к дому. Не той части дворца, где были его покои, не к жилым комнатам Первосвященника в Храме, а к тому, настоящему Дому. Перед обрядом он принимал ритуальное омовение. Аристобул попросил оставить его одного на пороге миквы. Снял одежды и медленно стал спускаться по скользким ступеням. Песня радости и любви зазвучала громче, Свет ударил в глаза, залил темное помещение для омовения. Аристобул вытянулся в направлении этого Света. Нога юноши скользнула со ступеньки, и он упал. Песня стихла. Свет померк.
Это был особый день. Даже во дворце царя, где к выполнению буквы Закона относились без должного почтения, все замерло. Царь, его семья и его приближенные служившие его дому уже многие годы, слушали молитву, которую читал учитель, повторяли ее слова.
Бранн старался в такие дни куда-нибудь отбыть. Лучше всего в Самарию, где стояли отряды наемников. Он не чувствовал и не понимал бога иудеев, невидимого и грозного для них и абсолютно пустого для него. На его родине, в далекой Галлии, боги были живыми и понятными. Они струились ручьями, пели птицами, жили в деревьях, ветре, дожде. Они любили славных воинов, чтили смерть в бою, даруя за это яркую, полную пиров и сражений жизнь после кончины. Бог иудеев требовал соблюдения Закона, почти ничего реального не давая взамен. Бранн любил эту страну, ее простых и искренних людей, любил Герода, которому служил уже много лет. Так много, что иной жизни уже и не помнил. Но, когда иудеи собирались на празднества, чувствовал себя чужим в этом мире песков, холмов и оазисов.
Однако в этот раз уехать не получилось. Ерушалаим был назначен местом сбора отрядов, которые пойдут к восточной границе. Это были не лучшие воины, а те, кого набрали на помощь Антонию, как вспомогательные войска для его легионов. Но и они умели воевать. На совете было решено, что их достаточно, чтобы открутить уши кочевникам. Однако собрать их, устроить смотр, проверить, как они действуют в общем строю – все это нужно. Это его служба. Но все это будет после того, как иудеи отмолят свои грехи и, с первой звездой, начнут собирать новые. Потому, пока царь и остальные иудеи молились, Бранн просто шатался по городу, временами прихлебывая вино из кувшина, который нес в руках.
