«И ты на самом деле поверил, что Намур приказал убить госпожу Марью по этим причинам?»
Селиус снова пожал плечами: «Побуждения Намура мне непонятны. Я — йип из Йиптона, происходящее на станции было для меня полной загадкой».
«Намур, разумеется, не давал вам такое поручение от своего имени. Кому он помогал?»
Селиус смотрел на другой берег реки: «Это было слишком давно. Я больше ничего не помню».
«Кто просил Намура это устроить? Симонетта?»
«Симонетты уже не было на станции».
«Тогда кто же?»
«Даже если я это знал, теперь уже не помню».
Шард поднялся на ноги: «Ты ответил на мои вопросы — надо полагать, настолько правдиво, насколько это для тебя возможно».
«Да-да, совершенно верно! Будьте уверены — вы можете положиться на правдивость моих слов! А теперь, когда вы узнали все, что хотели узнать, я пойду обдирать угрей, ладно?»
«Не торопись. Ты отнял у Марьи жизнь».
«Ну да — двадцать лет тому назад. Так что подумайте сами — она мертва уже двадцать лет и останется мертвой на веки вечные. Что такое двадцать лет по сравнению с предстоящей вечностью? Мимолетное мгновение! Кто вспомнит об этом мгновении, скажем, через сто тысяч лет?»
Шард печально вздохнул: «Ты у нас философ, Селиус. Я не такой многосторонний человек, в связи с чем вы оба — ты и Кеттерлайн — теперь поедете со мной на станцию Араминта».
«Но почему? Мне больше нечего рассказать!»
«Поживем — увидим».
Шард отвез Селиуса и Кеттерлайна на станцию Араминта. Их посадили в одиночные камеры и допрашивали отдельно. Воспоминания Кеттерлайна соответствовали рассказу Селиуса во всех существенных подробностях, хотя он не был так красноречив.
Селиуса привели в конференц-зал старого флигеля бюро расследований. Это помещение редко использовалось, так как в нем царил полумрак — никто не удосужился сменить устаревшие осветительные приборы. Йипа усадили на подушки тяжелого старого кресла, обращенного к возвышению, где стояла трибуна для выступлений должностных лиц. Здесь его оставили в одиночестве на полчаса, чтобы он успел поразмышлять над достойными сожаления обстоятельствами, в которых он оказался благодаря сотрудничеству с Намуром. Зал с темно-коричневой обшивкой стен из тонко распиленного фаникового капа освещали только три небольшие панели, установленные высоко напротив трибуны — эти панели скорее усиливали, нежели рассеивали ощущение полумрака. Селиус сначала сидел тихо, но вскоре стал нервничать, постукивая пальцами по ручкам кресла в такт неритмичной музыке йипов.
Бодвин Вук, нарядившийся в необычный костюм — мешковатые черные бриджи, темно-красную тунику, черные сапоги, белый галстук и мягкую судейскую шапочку из черного вельвета, появился в зале, взошел на возвышение и уселся на трибуне. Только после этого он соблаговолил взглянуть на Селиуса: «Ты — убийца!»
Селиус с ужасом смотрел на грозный темный силуэт. Наконец он выдавил: «Это было давно, очень давно».
«Давность ничего не значит, — нараспев произнес Бодвин Вук. — Взгляни на свои руки! Они толкали слабую женщину под воду, все глубже и глубже, а она вырывалась, она хотела дышать, но не смогла — и, к своему величайшему сожалению, умерла. Что ты смеешь сказать по этому поводу?»
«Мне все объясняли по-другому! — жалобно воскликнул Селиус. — Мне сказали, что я сделаю великое дело — и кто может с этим поспорить? Это инопланетное существо, эту прихлебательницу привезли наслаждаться роскошью, а нас в Йиптоне за людей не считали!»
Бодвин Вук устремил взор в потолок: «Этот аргумент уже не убедителен — говори по существу».
«Что я могу сказать? Вы уже все знаете!»
«Не все! Ты умалчиваешь факты — хотя, может быть, сам это не осознаешь».
Селиус моргнул: «Я назову любые факты, если мне скажут, в чем они заключаются».
«Вопрос — важнейший вопрос — заключается в следующем. Намур приказал тебе утопить эту женщину — но кто отдавал приказы Намуру?»
«Это мне неизвестно».
