— Мне поначалу он тоже показался достойным юношей, я дала ему кров, окружила материнской заботой, уж такой он был худенький и тихонький, подкармливала из своих скромных запасов. А он? Обокрал меня, забрал последние деньги и даже осмелился посягнуть на мою честь! А я ведь в матери ему гожусь! Если у господина есть жена или дочь, лучше избавиться от такого негодного слуги! Не стоит надеяться, что он исправится. Пусть он и молод, но гниль в человеке проступает смолоду! Как только еще смеет в глаза мне смотреть? И ведь не стыдно же!
— Насколько я слышал, он уже понес наказание, при том весьма жестокое.
— А что толку? — вдруг всплакнула старуха. — Теперь я снова буду дрожать каждую ночь в своей постели и думать, что он вот-вот ворвется. Господин не знает, но ведь он уже приходил сюда после плетей! Избил меня, забрал последние монеты, выбранил гнусными словами и ушел как ни в чем не бывало. Что толку в таком правосудии, если потом честные горожане вынуждены страшиться за свою жизнь?
Меня аж затрясло от злости. Вот же лживая тварь! Из-за нее я тогда чуть не сдох на площади! Избил… Да всего раз ударил и чепец сорвал, а забрал свои три медяка. Рядом встревоженно заржала лошадь, будто почуяла мой гнев.
— Иногда гниль проступает смолоду, а иногда появляется лишь к старости, — вдруг сказал Гракс. — Мой подопечный забрал то, что ему причиталось, но не смог взыскать иной долг, и я возмещу его.
— Что…
Старуха попятилась, но брат Гракс вмиг сорвал с нее чепец и под корень срезал пучок седых волос. Когда прическа распалась, на макушке появилась бледно-розовая проплешина в обрамлении неровных прядей.
Госпожа Бриэль схватилась за голову и завизжала. А Гракс громко, на всю улицу, куда уже повысыпали соседи, провозгласил:
— Я, представитель культа Revelatio, объявляю, что госпожа Бриэль виновна в порочащих ее вдовство страстях и злонамеренной клевете. Я запрещаю госпоже Бриэль показываться на улице в чепце, дабы ее дурные склонности были видны всему честному люду!
После этого он вскочил на коня и сказал:
— Теперь к торговцу!
Госпожа Бриэль зачем-то подхватила срезанные пряди и убежала в дом. Только после этого я опомнился и тоже полез в седло. У меня как будто камень с души упал. Теперь она не посмеет и носа на улицу высунуть, и обсуждать этот случай будут долго.
Я поехал к дому торговца шерстью, надеясь, что и там Гракс восстановит справедливость. Но почему он мне поверил? Госпожа Бриэль так хорошо лгала, что не будь я тем, кого она оклеветала, сам бы принял ее слова за чистую монету.
— Брат Гракс, могу я спросить? Как ты понял, что она лжет?
— По глазам. Она смотрела на меня так, как не всякая продажная девка осмелится.
Когда до улицы, где жил торговец шерстью, оставался всего один поворот, я почуял до боли знакомую вонь. Вонь подогретых на жаре нечистот. Лошадь Гракса, видать, была почувствительнее моей: она зафыркала, замотала головой и даже остановилась, не желая приближаться к этому смраду. Лишь после нескольких понуканий и ударов по крупу она все же двинулась с места, но ступала так неохотно и осторожно, будто впереди не подсохшие лужи помоев, а тонкий хрупкий лед.
Мы повернули, и я увидел ровно то же самое, что и тогда: засоренную сточную канаву, расползшуюся по камням вязкую жижу и доски, проложенные поверх нее, чтобы пройти, не запачкавшись.
После случая с госпожой Бриэль я немного осмелел и заговорил с братом Граксом первым:
— Как же так? Я же прошлым летом тут всё вычистил! Несколько дней с утра до ночи выгребал нечистоты, столько дряни из канавы вытащил!
— Только не разрешил разногласия с золотарями, — хмыкнул Гракс.
А ведь верно! Золотари могли нарочно забить сточную канаву чем-нибудь, чтоб торговец всё-таки пришел к ним на поклон. Вряд ли эта канава случайно засорилась дважды за год.
Гракс побрезговал спрыгивать, подъехал к воротам вплотную и сильно ударил в них ногой. Рядом отворилась калитка, высунулась голова того же самого конюха, который выдавал мне тогда лопату и ведра.
— Господин занят и никого не принимает, — выпалил он, а потом побледнел, осознав, что говорит это всаднику с мечом на поясе.
— Открывай ворота! — грубо приказал Гракс.
— Но господин не велел…
— Скажешь, что я без спросу! Живо!
Конюх скрылся, а потом распахнул ворота, давая нам проехать.
— Хозяина зови!
Даже в чистом дворе Гракс не стал спешиваться, остался в седле, ну и я тоже последовал его примеру.
Спустя какое-то время вышел сам торговец шерстью, сразу согнулся в низком поклоне и извинился за своих нерадивых слуг, которые не сумели распознать столь важного господина.
— Я — из культа Revelatio, — сказал брат Гракс. — Этот город принадлежит культу Revelatio, эта улица и земля, на которой стоит твой дом, тоже принадлежат Revelatio!
— Разумеется, достопочтенный господин! И я всем сердцем чту и уважаю великий культ, честно плачу подать и каждый день благодарю древо Сфирры за нашего мудрого и доброго правителя, прославленного магистра Ревелацо!
— Тогда почему ты позоришь его имя?
