Мысли мои вернулись к Валери и сделались невеселыми. Я сжимал ее изможденное тело, вдыхал запах ее волос — и это было амбре, которое не возьмусь описать, но замечу, что оно не поднимало настроения и любовный пыл никак не пробуждало. Я не мог удержаться от гримасы отвращения и сидел, сморщившись, пользуясь тем, что Валери не видит моего лица. Наверно, мне нужно было что-то сказать ей. Что-то, что говорят в таких случаях, но я не мог заставить себя вымолвить ни слова.
Конечно, можно обвинить меня в низменных чувствах. Да я и сам винил себя в малодушии, и стыдился этого, но хоть убей, а казалось мне, что не может в этом изможденном теле жить душа той женщины, которая единственным взглядом свела меня с ума. Женщина, прижимавшаяся ко мне, пока безумный кучер погонял лошадей, была жалкой. И выглядела так, будто сама признавала свою жалкость, и этим вызывала еще большую неприязнь.
Больше всего мне хотелось отстраниться от нее, крикнуть кучеру, чтоб остановился, и, извинившись, навсегда покинуть экипаж. Но конечно же я не поддался этому порыву. Я обнимал Валери и убеждал себя в том, что она поправится, вновь превратится в прекрасную проказницу, которая сведет меня с ума, и мне придется со стыдом вспоминать эти минуты.
Я закрыл глаза, стараясь вздремнуть или хотя бы ни о чем не думать.
Кони мчали без устали. Иногда слух улавливал еще чей-то топот, доносившийся сзади. Хотелось выглянуть, чтобы посмотреть, кто там сопровождает нас, но я не мог этого сделать, не потревожив девушку. Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем возница заставил лошадей перейти на шаг. Я было обрадовался, решив, что путешествие подходит к концу, но ошибся. Мы свернули с тракта. И едва поворот остался позади, как кони опять поскакали галопом. Дорога забирала вверх, из-за чего карета накренилась и Валери навалилась на меня, чем доставила мне новые неудобства, причем не столько тяжестью, сколько своей костлявостью. Поневоле отвратительные мысли вернулись ко мне. Я проклинал всех тех, кто втянул нас в эту историю. Я ненавидел их за то, что они словно опустошили мою душу, не оставив мне сил простить возлюбленной ее жалкий вид. Я чувствовал себя ребенком, который за угощение проделал сложное физическое упражнение, получил в награду
Я вновь закрыл глаза и призвал на помощь Морфея. Мне удалось на короткое время забыться.
Когда же я очнулся, уже светало, и я мог разглядеть пейзаж за окном. Выглядел он удручающе. Мы ехали через безжизненный лес. Я не слышал ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Не было подлеска, а земля была такой черной, что и представить невозможно было какой-либо жизни на такой земле. Даже громадные, мрачные дерева казались декорациями, поставленными для устрашения. Недобрые подозрения пришли мне на ум.
— Валери, куда мы едем? — спросил я.
— Мы почти что добрались до места. Потерпи несколько минут, — молвила она.
Мне почудилось, что голос ее стал еще слабее.
Лес кончился, мы выехали на плато. Вдалеке в предрассветной дымке проступали контуры новой горной гряды. В нос ударил запах золы и серы. Земля вокруг была черной, словно в недрах ее имелись богатые залежи угля, а сверху грунт за миллионы лет перемешался с угольной пылью. Копыта лошадей теперь не стучали по упругой, утоптанной дороге, а чавкали; движение кареты замедлилось; из этого я заключил, что земля на плато еще и сырая. Иными словами, это был не тот край, где, вернувшись с прогулки, можно пройти в гостиную, не сменив обуви. Я заподозрил, что мы направляемся в дом, в котором провели два счастливых месяца во время моего прошлого визита в Траумляндию. Но затем отбросил эту догадку. Во-первых, окружающий пейзаж, сколько я ни старался, не вызывал ни воспоминаний, ни каких-либо ассоциаций. Во-вторых, тот дом находился где-то вблизи Меербурга. И хотя четверка коней всю дорогу неслась во весь опор, все же мы оставались ближе к Траумштадту. Как-никак Мэри-Энн понадобилось несколько дней, чтобы доставить меня на крышу Шлосс-Адлера. Вспомнив аэронавтессу, я перестал ломать голову над тем, куда везет меня Валери, и начал мечтать о том, как было бы хорошо, случись, пролетал бы над нами «Бобик» и мадемуазель Жанета забрала бы меня с собой.
Но сколь не был долог и утомителен путь, однако ж и он подошел к концу. Кони перешли на шаг, послышался лай собак, кучер пронзительно засвистел, подавая кому-то условный знак. Я силился разглядеть в окно, куда мы приехали, но, видимо, наше пристанище находилось впереди, прямо по ходу движения, и я не рассмотрел ничего, кроме все той же чернющей, сырой земли, убегавшей во все стороны и окаймленной вдалеке горными пиками. Экипаж остановился, и до меня донесся чей-то бас:
— Приехали?!
— Нет, черт подери, прилетели! — ответил кучер.
Ругательство, слетевшее с губ возницы, странным образом меня успокоило. Я вроде как получил подтверждение тому, что местным обитателям ничто человеческое не чуждо, а стало быть, и здесь, на этой черной земле можно жить.
