Когда Наташа проснулась, было уже совсем темно. Несколько секунд она вообще не могла сообразить, где находится, потом поняла, что лежит одетая на кожаном диване, укрытая мягким пледом. Спать хотелось ужасно, и чтобы сесть, потребовалось категорически скомандовать себе: «вставай!»
Большая комната, каких не может быть в городской квартире, походила на зал в рыцарском замке — огромный, в полстены, камин, потрескивающий багровыми углями, массивные кресла, тяжелый полированный стол, дубовый шкаф с посудой, на стенах — картины, содержание которых разглядеть в темноте было нельзя.
Между шторами пробивалась тоненькая полоска света, прочерчивающая комнату яркой линией.
В кресле-качалке у камина крепко спал Загорский. Сейчас он совсем не походил на могучего героя-спасителя, каким был несколько часов назад. Правую руку положил под голову, губы — бантиком, и посапывал сладко-сладко, как ребенок.
Наташа улыбнулась. Настолько трогательная была картина, что она потянулась — погладить по голове. Но не успела.
Преображение было стремительным. Загорский проснулся мгновенно, точным движением перехватил руку, а сам соскользнул с кресла и размахнулся для удара. В глазах — огонь и ярость.
Наташа вскрикнула, и это сразу же отрезвило Загорского. Он отпустил руку и растерянно оглянулся по сторонам.
— Наташа? Вы… ради Бога простите!
Несмотря на неожиданность произошедшего, Наташа не испугалась. Наверное, просто не успела. Она отступила на шаг и жалобно сказала:
— Мне больно. Руку.
Сказала и горько заплакала.
Если кто-то из подчиненных увидел Виктора Сергеевича в этот момент, то не поверил бы собственным глазам. Несгибаемый замглавы Администрации Президента был растерян, убит и подавлен. Казалось, он вот-вот разрыдается — губы дрожали, а в глазах — самое настоящее отчаяние.
— Наташенька… я не знаю… ради Бога… клянусь, не хотел.
Пока Наташа всхлипывала, Загорский бережно взял ее ладонь двумя руками.
— Простите… Это у меня с Афганистана. Последствия контузии. Иногда себя не контролирую. Обещаю, этого больше не повторится.
— А вы… всегда спросонок бросаетесь на людей?
— Нет, — твердо, по-военному, сказал Загорский, — это случается редко. В последнее время прекратилось, и я надеялся — навсегда.
— И вы обещаете больше не хватать меня за руки?
Виктор Сергеевич тотчас же отпустил ее.
— Обещаю. Если хотите, я сделаю что угодно.
Наташа смутилась.
— Я вовсе не это имела в виду… просто неожиданно и больно. Правда. Даже не знаю, что сказать.
— А вы ничего не говорите, — рассмеялся Загорский, — я буду на вас любоваться как на молчаливое произведение искусства. Мир?
— Мир! — кивнула Наташа.
— Спасибо!
Виктор Сергеевич бережно взял Наташу под руку, подвел к креслу, стоявшему у самого камина, усадил, а сам остался стоять прямо перед ней.
— Чай, кофе? По-моему, не помешает чего-нибудь покрепче.
— Не помешает.
Загорский подошел к буфету и взял с полки угловатую бутылку с забавной черно-белой этикеткой.
— Знатоки и ценители будут смеяться, но я предпочитаю американский бурбон. Понимаю: не патриотично и не слишком эстетично. Будете?
— Буду, — уверенно сказала Наташа.
— Со льдом?
— Да.
— А я без.
Загорский открыл отделанную деревом дверцу, за которой оказался холодильник, достал серебряное ведерко со льдом и вернулся к Наташе.
Пока Виктор Сергеевич ходил за стаканами и орешками, Наташа рассматривала ведерко. Работа явно старинная, серебро потускневшее, узор местами стерся, зато отчетливо виден герб — выполненная затейливым шрифтом заглавная латинская буква N в окружении листьев и с короной наверху.
— Это один из вариантов герба Наполеона, — сказал Загорский, увидев, что Наташа наклонилась к ведерку и пытается разобрать рисунок.
— Как? Того самого?
— Его, родимого.
Виктор Сергеевич, широко улыбаясь, поставил два высоких стакана и сел в кресло напротив.
— Правда, использовалось оно, как говорят знатоки, для белого вина. Сомневаюсь, правда, что император возил его в поход — делать лед в полевых условиях тогда не умели. По легенде, ведерко приобрел в Париже герой наполеоновских войн граф Пален.
— Красивое… А вам не кажется, что это фетишизм? Какая разница, кому оно принадлежало? Всего лишь вещь.
— Вы не верите в особую энергетику человека? Что частица души передается предметам, с которыми он соприкасается?
По лицу Загорского и тону вопросов нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно.
— Нет, не верю, — ответила Наташа, — хотела бы верить, но прекрасно понимаю, что человек — примитивно материален. К сожалению.
— Странно… женщинам положено верить в приметы, гороскопы, гадания.
— Значит, я не обычная женщина.
— О, да! — воскликнул Загорский. — Вы необыкновенная, вы волшебная женщина!
— Ну, вот… опять я хотела сказать совсем другое.
— Я вас понял. Давайте, выпьем!
Виктор Сергеевич положил в Наташин стакан льда и аккуратно налил немного янтарного виски, зато себе плеснул от души и торжественно объявил:
— За вас!
