— Но… Но как же… Как же так…
— Что случилось, Герман Сергеевич? — осторожно спросил Максимов. Он явно чувствовал себя неуютно.
— Там же… Там… Там был стакан! — выпалил я наконец. — Я пил из него воду! Холодную! Только что!
— П-помилуйте, голубчик, о чём вы? — Максимову определённо было не по себе, но, боясь обидеть меня (или вывести из себя?), он старался говорить спокойно и даже ласково: — Какой стакан? Никто стакан не приносил… За всё то время, что мы здесь сидим, никто не входил и не выходил… А скажите, Герман Сергеевич, вы сейчас его видите?
Я покачал головой, и профессор успокаивающе загулил:
— Ничего-ничего, Герман Сергеевич, бывает. Ведь жара какая, а? Да и устали вы наверняка, всякое могло пригрезиться. Знаете, это как миражи в пусты…
Он заикнулся на полуслове. Потом вдруг поднял на меня совершенно безумный, полный потустороннего страха взгляд.
— Вы его видите? — прошептал профессор загробным голосом.
— К-кого?
— Стакан! — отчаянной чайкой крикнул Максимов, и от этого крика у меня зашевелились волосы на спине.
Я посмотрел на стол — но нет, нет, никакого стакана на столе не было!
— Нет… Не вижу…
Лицо профессора исказилось какой-то странной мукой. Он посмотрел на меня, потом на стол, потом опять на меня, и спросил:
— Что вы сейчас видите, Герман Сергеевич?
— Да как вам сказать… — мне стало даже жаль старого глупого индюка, попавшего, очевидно, в тот же суп, что и я: — Ничего, профессор. Только вы как-то странно на меня смотрите.
Он было затих, а потом вдруг побагровел и стал хватать ртом воздух, до белизны костяшек сжав подлокотники стула. Удар, подумал я, это удар. А я ведь даже не врач… Помрёт ведь несчастный, на моих глазах помрёт. Я не любил профессора, но никогда не желал ему смерти. Всё-таки человек я довольно гуманный, примерно шестидесятипроцентный филантроп.
Но Максимов, похоже, потихоньку приходил в себя.
— Мама, — сказал он тоном человека, которому подмигнуло увиденное им привидение.
— Теперь вы понимаете, господин профессор, что я хотел вам сказать? — спросил старика Звезда, всё это время хранивший невозмутимое молчание.
— Признаться, не вполне… Но…
— А вы, господин психолог?
И тут я вспомнил.
— Насыщение пятью хлебами — да? Это ведь тоже так было?
Юноша улыбнулся.
— Ну, может быть. Почти.
И вот два учёных мужа сидели, попеременно глядя то на стол, то друг на друга, а загадочный молодой человек только снисходительно улыбался.
…
После примерно пяти минут, которые потребовались нам для того, чтобы прийти в себя, Максимов спросил:
— То есть вы имеете в виду, что способны, э-ээ, внушить любому человеку какой-либо образ, и он этот образ увидит? Так? Это, судя по всему, какая-то разновидность гипноза…
Валентин изобразил страдальческую гримасу:
— Да нет же! Я не гипнотизёр! Я ничего не внушаю! Я просто… просто даю человеку своеобразный импульс, а дальше он всё делает сам! Он хочет увидеть, и он видит! Я — Мастер Иллюзий, поймите вы, наконец!
Шестерёнки в моей голове снова пришли в движение. Дело становилось интересным, я даже почти забыл про головную боль.
— Выходит, вы дали этот самый, как вы говорите, «импульс» вашим соседям, отчего они захотели эту самую девушку, вашу Шанталь, увидеть?
— Точно! — обрадованно воскликнул Звезда. — Именно так!
— Хорошо, пусть. Пусть они сами захотели её увидеть. Но для чего? Зачем им нужно было её видеть?
Молодой человек смутился.
— Понимаете, моя мама, я же вам рассказывал, она за меня очень переживала, — сбивчиво заговорил он, — и часто разговаривала обо мне с соседями… Вот, с Надеждой Степановной…
— Это Никифорова? — уточнил я.
— Да. Понимаете, мама просила их… приглядывать за мной, когда её не станет. Заботиться обо мне… Вот. А я, вы знаете, ужасно устал от их расспросов и вообще ото всей этой заботы… Кроме того… В общем, тогда-то я и решил создать иллюзию… для них. И для себя, чего уж там греха таить… Я ведь человек нелюдимый, необщительный, замкнутый… Мне трудно сходиться с людьми… И поэтому…
— И поэтому, — перебил я, — вы создали эту самую девушку, Шанталь, — так?
— Громковато звучит, — он покачал головой. — Я её не то чтобы создал, я же не Бог… Но я дал импульс не столько им всем, сколько самому себе. И она… И Шанталь стала жить.
— А как вы… — я призадумался. Неужели так просто создать человека? — Где вы взяли этот образ, откуда вы её взяли, вашу Шанталь?
Звезда скромно улыбнулся.
— Ну, я же немножко пишу. Я просто описал её.
— Ну разумеется. А рукописи остались?
— Да, но я всё отдал милиции. У меня ведь имущество конфисковали на время расследования…
— Ну конечно, чего это я… Так, поглядим…
Я порылся в папке с его делом и извлёк оттуда два тетрадных листка в клетку, заполненных аккуратным, почти что школьным почерком.
— Прочтёте, Герман Сергеевич? — спросил Максимов. Кажется, толстяк окончательно пришёл в себя и теперь заинтересовался «созданием» нашего собеседника.
