Карина с трудом сдерживала раздражение. Она не могла вспомнить, когда возникла неприязнь к Борису. Одно понимала – Федор здесь ни при чем. Все произошло раньше. Намного раньше.
Чтобы скрыть неловкость, Карина стала рассказывать о предстоящей женитьбе сына, о том, что и внук не за горами, что хлопот теперь будет много и ей придется крутиться и крутиться, так что…
Борис понимал несуразность прихода. Он с деланым участием пытался давать советы по подготовке свадьбы, по обустройству будущих отношений с невесткой.
– Подруг позовешь на свадьбу? Сколько их у тебя? – как бы между прочим проговорил Борис и сразу увидел: Карина насторожилась.
– Кто именно из подруг тебя интересует? – осипшим вдруг голосом спросила Карина.
Который день не выходит из головы Татьяны образ человека с платформы. Не может быть случайным такое сходство: и отчество, и главное – лицо. И еще… сердце подсказывает: жив еще ее сын и как весточка из прошлого – эта встреча с внуком.
В то страшное время, когда у нее отняли ребенка, насильно зачатого, но все равно любимого, долго лелеялась надежда вернуть сына. Потому что сыну своему успела дать имя. И это имя было внесено в тюремные документы. Из-за призрачного страха Татьяна боялась рассказать матери о ребенке. И только спустя годы, когда своими силами не удалось справиться с поисками, решилась поделиться бедой с Николаем. Да уж лучше бы не рассказывала. Помочь он не помог, а вот обвинить ее во всех смертных грехах умудрился. После его отповеди Татьяна на время забылась. Вышла замуж, родила дочь. С Николаем старалась о сыне не говорить. До поры, до времени. Жизнь не сладилась ни с первым мужем, ни со вторым. Дочь росла, и все невзгоды, которые бывают во всех семьях, Татьяна не считала обычными и проходящими. Нет, она их смаковала, доказывала, что источником всех бед ее жизни есть и будет не искупленная вина перед младенцем, жизнь которого началась и продолжается все это время без материнского участия.
«Я найду этого парня», – решила Татьяна и успокоилась.Варвара, дождавшись, когда Татьяна отправилась наконец на свою московскую квартиру, заперла дверь на ключ и подошла к сундуку. Давно она не заглядывала в свои записи, да и с исходниками беда, – многое зависит от погоды, от времени года и оттого, водится ли тот или иной исходник в Подмосковье. Ей очень хотелось разобраться с тем, что осталось, а заодно и составить кое-что на всякий случай.
Простенький рецепт все-таки получился. С хитрым замыслом накатала Варвара к вечеру целую горсть горошин, ссыпала их в баночку из-под горчицы и, довольная, написав на бумажке «для Любы», уселась перед телевизором.
Шла передача, которая сначала показалась ей неинтересной, и совсем уж собралась Варвара переключить канал, как вдруг увидела на экране того самого художника. Нынешнего своего соседа, которому больше ста лет.
«А может, не только наша семья владеет секретом, – закралось сомнение в Варварину голову, – может, зря я так трясусь над пасьянсами?» Но тут вспомнился Яков, его наказы и опасения, и Варвара решила, что бывают разные жизни, и длина этих жизней зависит не только от ее пасьянсов, но и от многого другого, чего ей, Варваре, неведомо. А художник этот пусть живет: вон как убивается по брату своему, расстрелянному в сталинских застенках еще молодым, все рассказывает про жизнь, считая, что за брата своего доживает лишнее…
