– Из Омска звонили, – Татьяна на ходу расстегивала пальто, искала глазами Варвару и принюхивалась. Пахло пирогом с вишней. – Сказали, что кто-то адрес новый искал, так дали мой. Думаешь, из-за пенсии?
Повесив пальто и войдя в комнату, Татьяна увидела, как мать сдвигает пирог на деревянную доску, стараясь не нарушить пышность и не смять края. Сколько помнила Татьяна, мать не любила вынимать готовый пирог хоть из печи, хоть из духовки в присутствии посторонних: «Опадет пышность, скомкаются края, – убеждала Варвара, если кто-то оказывался рядом, – а так – смотри, разве у кого бывает такой большой пирог да такой сочный и пышный? Нет».
Татьяна притихла. И только когда мать смазала пирог сахарным сиропом, еще раз окликнула.
– Да слышу, слышу, – Варвара присела, перевела дыхание и строго скомандовала: – Чего стоишь, собирай на стол, чай пить будем.
За чаем еще раз вспомнили Омск. Хотелось верить, что адрес взяли по житейскому интересу, а не по другому умыслу. На всякий случай Варвара запретила дочери рассказывать о том, где она живет в Подмосковье.
– Береженого Бог бережет, а у нас с тобой, донюшко, встреча с ним приближается.
Татьяну передернуло: опять мать с ней, как с ровесницей, будто и нет никакой разницы в годах. Но перечить и тем более указывать на это не стала.
Вечером, перемыв посуду, Татьяна подсела к матери, обняла за плечи и тихо спросила, не скучно ли, не страшно ли ей одной, может, пожить им вместе здесь или на московской квартире?
Нет, не хотела Варвара жить с дочерью. Ни с кем не хотела жить. Сама мысль о чьем-то мелькании в доме вызывала у Варвары нервозность и озноб. И себе боялась признаться, что даже в родном человеке ей видится сглаз да заговор. Годы, однако, берут свое – совсем вдалеке и вправду страшно. Татьяна – умница, сама все давно поняла, и нечего перед ней сейчас лукавить.
– От добра добра искать не будем, донюшко, останемся как есть: и рядом, и в то же время – врозь.
Освободившись от объятий дочери, Варвара повела плечами, потянулась и, словно сбросив лет двадцать, ловко поднялась наверх, прокричав на ходу:
– Я сегодня в мансарде ночую, а ты ложись внизу.
Ночью было холодно и тревожно. Татьяна несколько раз просыпалась, то ли от зябкости, то ли от тишины, которая навевала тоску и плохие воспоминания. «Наверно, пирога объелась», – посетовала на себя Татьяна, перевернулась на правый бок и неожиданно крепко уснула.
Проснулись только к полудню. Позавтракали яичницей и остатками пирога. Татьяне не хотелось уезжать, но поспешность, с которой Варвара укладывала нехитрые гостинцы, говорила сама за себя: пора, мол, и честь знать: проведала мать – и будет. Домой, милая, домой.
– Так я разберусь, если что из Омска придет, – Татьяна уже застегивала пальто, когда снова вспомнился звонок из Омска. Варвара на минуту замерла, размышляя о чем-то своем, и утвердительно кивнула: разбирайся, мол.
Подходя к двери, Татьяна заметила в метре от входа небольшую нишу. «Надо же, и здесь свой сундук пристроила,» – подумала Татьяна, глядя, как незаметно и аккуратно задвинут тот знаменитый сундук, ключ от которого якобы неизвестно у кого лежит после Николаевой смерти. Не хотелось снова раздражать мать вопросами, все равно правды не скажет. Взглянула Татьяна на сундук еще раз и медленно поплелась к электричке, с трудом переставляя ноги, сгорбившись и вздыхая.
