Федор еле узнал в этой чопорной женщине ту подвыпившую особу, которую он привез когда-то с дачи. Еще больше удивилась Елена, никак не ожидавшая от Карины продолжения того странного знакомства.
— Что за коробки в прихожей? — справившись с удивлением, Елена стремилась сгладить неловкость и мучительно думала, как же остаться с Кариной вдвоем: свидетелей разговору не требовалось.
— Ну, мне пора, извините, в следующий раз чайку попьем, а сейчас — дела, — Федор поспешно натянул шарф, снял с вешалки куртку и, не надев, вышел из квартиры.
Елена облегченно вздохнула и вопросительно посмотрела на Карину.
— Застукала ты меня, — Карина заговорщически подмигнула. — Ладно, посмотрим, что получится. Так что у тебя?
Елена, успев отдышаться, начала медленно, не упуская деталей, рассказывать о невероятной встрече у родительского дома.
— Это была примитивная слежка. Когда я обернулась, он испугался, узнав меня… или, поняв, что я его узнала, — Лена задумалась. Ей почему-то вспомнилось то ощущение непонятного удивления, которое вспыхнуло на лице Степана. — По-моему, он не меня выслеживал. Он очень удивился, когда узнал меня. Этот Степан и твой Борис хорошо знакомы, и им от нас что-то нужно. Чувствую, Карин, познакомился с тобой Борис в аэропорту не просто так, а с великим умыслом. Но я-то здесь при чем? Надька про портфель какой-то талдычит, у Насти чуть ли не обыски устраиваются. Теперь до меня добрались. — Лена передохнула, налила себе чай и, что-то вспомнив, добавила: — Это хорошо, что водитель у тебя пригрелся. С этой бандитской шайкой без мужской руки жутковато.
— Из Омска звонили, — Татьяна на ходу расстегивала пальто, искала глазами Варвару и принюхивалась. Пахло пирогом с вишней. — Сказали, что кто-то адрес новый искал, так дали мой. Думаешь, из-за пенсии?
Повесив пальто и войдя в комнату, Татьяна увидела, как мать сдвигает пирог на деревянную доску, стараясь не нарушить пышность и не смять края. Сколько помнила Татьяна, мать не любила вынимать готовый пирог хоть из печи, хоть из духовки в присутствии посторонних: «Опадет пышность, скомкаются края, — убеждала Варвара, если кто-то оказывался рядом, — а так — смотри, разве у кого бывает такой большой пирог да такой сочный и пышный? Нет».
Татьяна притихла. И только когда мать смазала пирог сахарным сиропом, еще раз окликнула.
— Да слышу, слышу, — Варвара присела, перевела дыхание и строго скомандовала: — Чего стоишь, собирай на стол, чай пить будем.
За чаем еще раз вспомнили Омск. Хотелось верить, что адрес взяли по житейскому интересу, а не по другому умыслу. На всякий случай Варвара запретила дочери рассказывать о том, где она живет в Подмосковье.
— Береженого Бог бережет, а у нас с тобой, донюшко, встреча с ним приближается.
Татьяну передернуло: опять мать с ней, как с ровесницей, будто и нет никакой разницы в годах. Но перечить и тем более указывать на это не стала.
Вечером, перемыв посуду, Татьяна подсела к матери, обняла за плечи и тихо спросила, не скучно ли, не страшно ли ей одной, может, пожить им вместе здесь или на московской квартире?
Нет, не хотела Варвара жить с дочерью. Ни с кем не хотела жить. Сама мысль о чьем-то мелькании в доме вызывала у Варвары нервозность и озноб. И себе боялась признаться, что даже в родном человеке ей видится сглаз да заговор. Годы, однако, берут свое — совсем вдалеке и вправду страшно. Татьяна — умница, сама все давно поняла, и нечего перед ней сейчас лукавить.
— От добра добра искать не будем, донюшко, останемся как есть: и рядом, и в то же время — врозь.
Освободившись от объятий дочери, Варвара повела плечами, потянулась и, словно сбросив лет двадцать, ловко поднялась наверх, прокричав на ходу:
— Я сегодня в мансарде ночую, а ты ложись внизу.
Ночью было холодно и тревожно. Татьяна несколько раз просыпалась, то ли от зябкости, то ли от тишины, которая навевала тоску и плохие воспоминания. «Наверно, пирога объелась», — посетовала на себя Татьяна, перевернулась на правый бок и неожиданно крепко уснула.
Проснулись только к полудню. Позавтракали яичницей и остатками пирога. Татьяне не хотелось уезжать, но поспешность, с которой Варвара укладывала нехитрые гостинцы, говорила сама за себя: пора, мол, и честь знать: проведала мать — и будет. Домой, милая, домой.
— Так я разберусь, если что из Омска придет, — Татьяна уже застегивала пальто, когда снова вспомнился звонок из Омска. Варвара на минуту замерла, размышляя о чем-то своем, и утвердительно кивнула: разбирайся, мол.
Подходя к двери, Татьяна заметила в метре от входа небольшую нишу. «Надо же, и здесь свой сундук пристроила,» — подумала Татьяна, глядя, как незаметно и аккуратно задвинут тот знаменитый сундук, ключ от которого якобы неизвестно у кого лежит после Николаевой смерти. Не хотелось снова раздражать мать вопросами, все равно правды не скажет. Взглянула Татьяна на сундук еще раз и медленно поплелась к электричке, с трудом переставляя ноги, сгорбившись и вздыхая.
