Так я получил бесценную книгу об истории Троеграда. При первой же возможности я показал находку Асфоделю. Он велел мне сохранить ее, потому что среди моих слушателей однажды непременно окажутся троеградцы, и они будут счастливы, если я прочту им эту книгу. Но ее следовало спрятать. Уяснив, что основным критерием поиска книги загадочного Богдана был никому не известный язык, я перевел книгу на греческий, распечатал, переплел и на всякий случай написал, что это «Иудейская война» Флавия – первое, что пришло в голову. Уповал я на то, что если кто-то случайно откроет книгу, то у него не возникнет сомнений, что это именно Флавий, которого никому не придет в голову читать – во всяком случае, в оригинале. А рукопись, полученную от Басира, я отдал Асфоделю.
Это было первым, что я сделал, вернувшись домой. Потом я предупредил Асфоделя, что сделаю небольшой перерыв в своих тренировках – поскольку только ими я и занимался последние годы, он не возражал, – и с головой погрузился в заработки. После путешествий с Раулем я оказался обладателем довольно большой суммы, но ее все равно не хватало на то, что я хотел. А хотел я съехать от родителей.
Я застал их в добром здравии – или, точнее, в том же состоянии, в каком их когда-то оставил. Они отреагировали на мое возвращение душевным «хорошо, что ты вернулся, Маркус», и я в мгновение ока оказался в прежней унылой атмосфере ожидания Лилии. Но дело было даже не в этом. В нашем доме, сверху донизу забитом ключами (пока я отсутствовал, эта напасть затронула и мою комнату), мне и моим книгам, дожидающимся у Альберта, места явно не было, и о том, чтобы в полной мере выполнять долг Чтеца, как того хотел Асфодель, в таких условиях не могло быть и речи.
Теперь найти работу стало гораздо проще и безопаснее. Я был совершеннолетним, у меня имелась масса контактов после нашего с Раулем путешествия и блестящие рекомендации самого Рауля. Сразу пришла уйма заказчиков; иногда, чтобы заработать побольше, я брал работу переводчика-синхрониста. Не со всех языков, потому что даже при моих сверхъестественных способностях непросто было заниматься подобным, но на английском и немецком получалось неплохо, а при нетребовательных клиентах можно было браться практически за все европейские языки. Попутно у меня появился и еще один заработок: я рассекал по городу в поисках различных книг, которые могли мне пригодиться в дальнейшем, а заодно справлялся и о книгах, нужных Альберту, за что тот мне приплачивал.
Дела шли очень неплохо, и вскоре я приобрел отдельную квартиру – не очень далеко от родительского дома, чтобы можно было проверять их время от времени, однокомнатную, совсем маленькую, но именно в таком жилище мне хотелось поселиться. Я не стал ее ремонтировать и обставлять, хотя при желании мог обделать это с полным шиком. Но меня манили мрачноватые стены с кое-где порванными блеклыми обоями, поцарапанные крашеные стены кухни, треснувший кафель в ванной, старая мебель. От всего этого веяло затхлым уютом, необъяснимо притягательным. Это было место только для меня. Ну и для Асфоделя, который стал частенько захаживать ко мне на чашку кофе – специально для него я приобрел кофеварку.
Но одну вещь я все-таки притащил в свое новое обиталище. Я нашел ее в квартире родителей, когда сунулся в кладовку, в которой сложил свои книги, привезенные из-за границы. Совсем забыв, что добрая их часть лежит под моей кроватью, я стал обшаривать кладовку, забитую всяким хламом, в поисках недостающих томов, и случайно зацепился взглядом за белый шкаф – точнее, два, соединенных друг с другом, со множеством маленьких ящичков. И сразу вспомнил, что когда был маленьким, этот двойной шкаф стоял у нас в коридоре и я часы проводил, открывая и закрывая ящики и дверцы, пряча в них всякую ерунду – то кусок мела, то значок, найденный на улице, то еще что. В конце концов я положил туда мертвую птицу, и это стало поводом для родителей убрать шкаф подальше.
Меня одолело почти неуемное желание забрать шкаф себе, что я в результате и сделал, даже не удосужившись, между прочим, проверить, есть ли в нем что-нибудь. Когда его выгружали нанятые грузчики, я слышал стук и скрежет, но подумал, что это, быть может, остатки давно забытого мела.
У себя я поставил его в ванной – в узком коридоре для него не хватало места, – и хотя там он смотрелся странновато, я ощутил полное удовлетворение. Как если бы мне снова было три-четыре года, родители ушли, я один во всей квартире на неопределенное время и могу играться с этим шкафом сколько душе угодно. Открывать и закрывать ящики и дверки, класть в них заветные вещицы, смысл которых понятен мне одному, оставлять на месяцы и даже годы, а потом открывать, вынимать, снова класть…
