Хроники внутреннего сгорания полностью

Время прыгает водомеркой по глади водной, на песочном замке ракушкой залегло. Мне исполнилось десять лет, вот совсем сегодня, я сижу у берега, щурюсь, и мне светло.

Я сижу у берега, пытаюсь смотреть на солнце. Рыжеватый август, листики на воде. Пескарем пятнистым время за мной крадется, я, хватая горстями, ем этот желтый день. Время шепчет: тебе осталось немного детства, тебя сложит в двенадцать сломанная спина, в двадцать встретишь того, от кого ты не сможешь деться, потеряешь бабушку, научишься жить одна. В двадцать три ты станешь взрослой и обреченной, будешь роздана миру на ледяном ветру. Ешь свой горький хлеб, не матерью испеченный. В тридцать шесть — не бойся — я тебя заберу.

Мне исполнилось десять, в разноцветных резинках косы, с рождества Христова — август, девяносто восьмой. Я еще не умею задавать такие вопросы, я сижу у реки и вдыхаю воздух лесной. И я брызгаюсь и на время смотрю упрямо: даже если так, прошло-то меньше, чем треть. И меня зовет моя самолучшая мама. Я бегу и несу лягушку ей — посмотреть.

КОГДА

Когда разойдемся — не изменится ничего,

ни запах,

ни память кожи.

Я пойду домой, и ты, соответственно, тоже.

Солнце над головой.

Я отмою полы, углы и плафоны ламп,

выметая частицы кожи, волос и дыма.

Этот дом привык провожать любимых,

сквозняками всхлипывать по углам.

И когда затихнет он неживой строкой,

словно за распахнутыми глазами — пусто,

я усядусь в кухне. Включая люстру,

буду ждать и верить, что все легко.

А потом за окном начнется далекий ветер,

я открою окно.

И когда на улице станет совсем темно,

ты придешь домой.

И тебя там встретят.

…Непременно — встретят.

THE END

Я напишу про них самую правду,

Выстраданнее нет.

Четыре утра, холодная кухня,

Занимающийся рассвет.

И они встречаются вновь через десять лет.

Он, как обычно, нестрижен и плохо одет,

Она — по-прежнему курит с ментолом

И волосы теребит.

Короткие, аритмичные строки,

Каждый эпитет избит.

Слушай, говорит она, а вот для спасения мира ты мог бы меня

убить?

Он отвечает — кишка тонка.

Она, прислонившись, дышит

На мутнеющее стекло.

Господи, сколько на их дорогах

Листьев-то намело.

В этом самая обреченная правда,

Временность неизбежная.

Самая короткая любовь —

Самая нежная.

А вот еще слушай, говорит она, а вот если бы до конца света неделя

осталась, ты бы что делал?

А он отвечает — мне и так хорошо.

Водка безнадежно кончается

К половине шестого.

Они остаются без тела и кожи —

Голое слово,

Голая розоватая мякоть

Выбравшейся души.

И они так мирно засыпают в обнимку,

Как малыши.

И, засыпая, она думает — нет, здесь нам ничего не светит, но на

том свете мы обязательно попадем в один пулеметный расчет.

Ну и на фига на том свете пулеметчики, думает он.

А она гладит его пальцы — ничего, сгодимся.

НИЧТО НЕ СЛИШКОМ

Мы с тобой улыбаемся, как живые,

солнце нас бьет радиацией лучевой,

говорим, что выберемся, не впервые,

прошиваем улыбочками навылет,

только это не значит,

не значит еще ничего.

Господи, если б знал, как ночами жутко

слушать за окном трамваи и голоса.

Господи, внезапно оказалось, что в сутках

целых

двадцать

четыре

часа.

Ничего не слишком, Господи, ничего не слишком,

только я от него опасно недалека.

Сделай так, чтоб я, наконец, перестала слышать,

как болит у него ушибленная рука.

Мы умрем в один день, мир за гробом — он тоже тесен.

Все отлично будет, правда, я узнавала.

Господи, у меня осталось несколько песен.

Каждая подойдет для финала.

ПРОВОЖАНИЕ

Предрассветный фонарь облака мешает,

дом дрожит какой-то дрожью внутренней

сквозь тишину,

и она его провожает,

Господи, провожает,

и она его провожает на третью войну.

Получается бесслезно и даже без напряжения,

положи; все равно не понадобится; ну так выложи.

Это время идет на опережение,

обгоняет каждое их движение;

ну и что, что медленно и споткнулась — ведь не завыла же.

А она в халате и тапочках, он в камуфле,

а они не знают, сколько осталось лет,

а еще она ничего не знает о благе и зле.

У нее еще чайник горячий вот на столе.

Никогда не получалось нормально прощаться,

вот и сейчас не получится.

И по тонкому свету бредет их короткое счастье,

по лучику,

и неясно, что время из этого мира вымесит,

дальше — злее.

А она не успела зачать и выносить.

И не успеет.

Каждому свое, тут чужую ношу-то где ж нести.

И они прощаются без надрыва,

почти без нежности,

как прощаются привычные к переездам, путям, тревоге,

он целует ее обещает вернуться — ну, как с работы,

только в самом конце, вдевая в ботинки босые ноги:

пожалуйста, можно тебя проводить?

ну, хотя бы до поворота.

С ЛЮБИМЫМИ НЕ РАССТАВАЙТЕСЬ