а холодно, черт побери, потеплеет когда?
Ночная дорога огни по теченью несет,
она за окно глядит и не верит судьбе.
Она ему все простит, и отпустит все,
она ничего — совсем — не оставит себе.
Она ненадолго, ей к десяти домой.
Там ехать через полгорода, а ведь ждут.
Сидит неподвижно, только под кожей сухой
бьется артерия, скрученная, как жгут.
Она допивает чай, он кивает — пойдешь?
Она надевает плащ, он откроет сам.
...Бежит по ступенькам, и ловит губами дождь,
и капли сбегают по коже и волосам.
Тополя переговаривались, удивлялись,
всплескивали руками.
Улица смотрела в небо и хотела взлететь.
Тополиный пух ложился на асфальт облаками.
Он шагал по бордюру,
улыбался и щурился,
думал стихами,
и глаза его отражали солнце, как старая медь.
И ему зачем-то замечались те,
кто раньше был мимо:
мальчик лет двадцати с конопатой своей любимой,
пацаненок на велике; пахло липовым медом и дымом,
и светило, светило солнце неугасимо,
и играло на березовом блестящем листе.
Это просто был май; май жевал травинку и жмурился,
и такая негородская зеленая улица,
и зеленый домишко, как старый учитель, сутулился,
словно придавили к земле года.
И пчела о щеку ударилась, зажужжала,
полетела дальше.
И было только начало.
А конца не будет. И никогда.
Солнце встает, опираясь на линию горизонта,
щурясь, глядит сквозь растресканные облака.
С третьего этажа, по ступенькам щелкая звонко,
сбегает по лестнице мальчик, смешной слегка,
двенадцатилетний, в бейсболке назад козыречком,
смотрит на солнце, жмурится и идет.
С неба свисает луч, как сережка в мочке,
щекочет ему ключицу, скользит вперед.
Мальчик идет, несерьезный, зеленоокий,
Земля неотчетлива в утреннем холоде, и
В пульсе шагов отщелкиваются строки
песни, которая где-то вдали стоит.
С неба слезают тучи, как кожа с носа.
Пух тополиный летит, листву отпустив.
Мальчик идет, чтобы схватить за косы
синий упрямый мотив.
Возраст — это лета, что сгорают под тихим солнцем,
сходят, слезают кожей — за слоем слой.
Девочка черноглазая в танце бьется,
с улыбкою набекрень, веселой и злой.
Девочка так недолго живет на свете,
верит она лишь в солнце да в синий ветер,
в самом-то деле, во что ей верить еще?
Возраст — это пора распознания цвета,
вкуса и запаха соли сырой планеты.
Время слезает пудрой с усталых щек.
Солнце летит, как пух с тополиных веток,
девочка с носа сдувает темную прядь.
Возраст — это когда научился терять.
И отпускать — без мелочного сожаленья
белыми голубями в космический белый свет.
И становиться — чертою, морщинкой, тенью,
желудем прошлогодним лежать в листве.
...время сползает платьем с плеча — в синеве,
вечной и вышней, куда выбрался, как на чердак,
ты перед Богом окажешься чист и наг...
Это лето душное, жаркое — окна б ставнями
все закрыть, не дышать жарой, не дышать тоской.
Нынче много,
много,
много новопреставленных:
свечу Марии,
свечу за здравие
да за упокой.
Ждут грозы, наседают тучи —
угрюмы, каменны.
Развести руками, свечу поставить —
и нечем крыть.
Одиноких старушек пусты одиночные камеры,
неожиданно
летние наши
пусты дворы.
И ничейнеют кошки и абрикосы, и всяко
затянуло небо невидящей пеленой.
И уходят
девчонки фабричные
пятидесятых —
друг за дружкой,
чтоб не было скучно
идти одной.
И уже и мебель в квартирах попереставлена,
и утерты слезы
вечных сует рукой,
только много нынче,
ой много
новопреставленных:
свечечку за здравие
да четыре за упокой.
И проступает в природе солнечность беспризорная,
Молодая такая, детдомовская почти.
После дождя — прозрачный вечерний штиль
и облака отражает зелень озерная.
Я люблю эту землю, ей тоже лет девятнадцать,
у нее зелены запрокинутые глаза,
и она не умеет ни плакать, ни громко смеяться,
она смотрит, сощурившись, в небеса.
Проступают в лице ее, словно ей это снится,
и былого, и будущего задумчивые следы,
так в девчоночьих лицах проступают у глаз черты
будущей сорокапрожитой продавщицы.
Но ни лучик ее пока еще не погас,
и сидеть, и в прозрачной сырости раствориться.
Я люблю эту землю за юный свет ее глаз,
что не ведают, но предчувствуют материнство.
От дневного жара все токи земли дрожат.
Отделяется ночь от дня, как дитя от плаценты.
Я тебе пишу из заплеванного райцентра,
начиная к ночи хоть что-то соображать.
Душно и полумрачно. Двадцать один пятьдесят.
Интернет-кафе закроется — и поеду.
У админа Саши — задумчивый серый взгляд.
он мне «просто нравится» — знаешь, так говорят
созерцательно, не собираясь идти по следу.
Я приеду.
Я скоро приеду.
Ты очень рад?
Я бы здесь осталась — наверное, навсегда,
я бы вышла замуж (кого-нибудь да нашла бы),
завела бы ребенка, любовника и кота,
и варила б варенье из абрикосов,
да,
словно кошка, что вечно падает — да на лапы.
Словно долго бежала, а тут вдруг — стоп. Передых.
Не поверишь — здесь тишина золотей воды.
Городок, каких сотни и тысячи по России.
Натянулась ночь над асфальтом тугой парусиной.
Ожидают восхода Луны беспризорные псины.
После душного дня все пылинки на улице спят.
Я приеду. Я скоро приеду.
Ты очень рад?
...я тут, как дура, мерзну, курить бросаю,
третий вот раз за лето, ну правда, дура?
осень на подоконнике сидит босая,
говорит о чем-то,
ногами болтая,
я выстукиваю «S — O — S»
ледяными пальцами по клавиатуре.
