со всеми ссадинами и пробоинами в груди,
тот,
для которого меня совершенно не нужно переводить.
Человек, человек мой,
яблоко с той же ветки, что я,
нам с тобой бы со шпагами — спиною к спине стоять,
нам бы танго — в паре — на битых стеклах,
среди этого невозможного бытия,
только нет тебя — нет ни в ком,
ни в вот этих ребятах, что на остановке стоят под дождем,
ни в вот этих, что держатся за руки,
смеются, курят, о чем-то своем говорят,
где ты, человек,
мой сиамский потерянный брат?
Вот я иду к нему —
дворами,
руки в карманах, по щиколотку в воде,
вот я сворачиваю за угол — и нет меня больше нигде.
Каждую весну он тоскует по ней,
курит по две пачки,
дым от дешевых сигарет выкашливать все трудней,
выбирает — почти случайно — маршруты
давно завершившихся дней.
Ходит по этим улицам, гладит камни,
трогает знакомые деревья узнавающими руками,
И, в общем, сюжет знаком, и все дальше было бы так.
Нюанс заключается в том, что он — величайший маг.
Он нервно щелкает пальцами, призывая сны,
и чтобы они непременно во сне мирились,
во сне ему хочется ее посадить на привязь,
приковать к батарее метрах в двух от стены.
Ну или целовать до беспамятства — и чтобы горечи примесь
была, но не мешала наступлению звонкой весны.
У бывшей подруги великого мага все хорошо,
и сын ее в детский сад недавно пошел,
она научилась жарить блины и суп наливать в горшок,
и, в общем, не надо менять ничего — давно затянулся шов.
Но дело в том,
что каждой весной к ней приходят химеры,
то маленький заяц с крыльями парит над кастрюлей,
то розовых пчел слетается целый улей,
а то за окном — здоровый и темно-серый —
кто-то поет всю ночь. Шестнадцатый этаж, между прочим.
И еще маргаритки вдруг расцветают на ноутбуке рабочем.
Она, в общем, знает, кто это. И это ей порядком поднадоело,
хотя во всем этом, в общем, нет никакой катастрофы.
Она, вздыхая, всех разгоняет: мол, сына пугать — не дело.
Курит в форточку, затягиваясь неумело,
и думает: надо будет его позвать.
Как-нибудь.
На кофе.
Кэт живет высоко, в ее комнату по утрам
входит солнце, и ветер смешно шевелит занавески.
Полкило голубого неба, листва в довеске,
голосов заоконных грамм.
Кэт семнадцать, попробуй, решений тут наготовь.
Доктор хмурится: снова очень плохая кровь,
говорит с ее матерью — у той подергивается бровь.
Но зато у Кэт в глазах — расфокусированная любовь.
Она просыпается по утрам, начинает писать:
«дорогая, я вспоминаю тебя опять»,
«если вы прочитаете это — найдите мать,
передайте ей...»
Сочинив таких писем пять,
восемь, десять; все разные, какое о чем,
она кладет их в бутылки, запаивает сургучом,
и идет к ручью — отпускать.
Где-то там, на другом — или этом? — краю земли
кто-то выловит такую одну,
будет плакать?
мечтать?
белый парус искать вдали?
будет искать родных
тех, придуманных Кэт, что в земную ткань проросли?
просто выбросит?
Кэт не знает. Кэт отходит ко сну.
Завтра будет новое утро,
и новые письма, и все сначала.
Ей снятся далекие люди, которых она никогда не встречала.
Решишь торговать красотой, мой друг, —
так помни: мода проходит, года —
запрет на что-либо вечное, да.
Но знай, что на рынке мягких услуг
коты котируются всегда.
Они котируются в клубок,
и в марте котируются они.
У них в глазах — три тыщи дорог,
и все выбирают свои одни.
Пожертвуй колбаску или творог
и по пути своем упорхни.
Они котируются на стул —
вот именно тот, куда тебе сесть.
Они приходят, когда уснул,
и вечно будят именно в шесть:
твой кот — суров и широкоскул —
садится на голову, просит есть.
Они котируются везде,
и часто — на сумку и сапоги.
Но знай: когда мир в унылом дожде,
когда в темном небе не видно ни зги,
они приходят к тебе на грудь,
любуйся, мол, гением красоты.
Урчат. Клубочатся. Не заснуть.
Короче, гладь. И когда-нибудь
тебя за собой уведут коты.
Он говорит ей:
«Я люблю тебя.
Я тебя очень люблю»,
гладит по русым прямым волосам, целует в глаза.
Она смеется, утыкается в подмышку: «и за что такого терплю?
Чай принести?».
Ее глазищи — солнце и бирюза.
Подходит к подоконнику. Распахивает окна.
за окном — роскошный вид в мегаполис, даже ночью неомрачим.
Он думает: еще немного — я свернусь и подохну,
и этому, в общем, даже не будет причин.
Он думает: ну что за бред. Лучше встань и окно закрой,
но сворачивается в кресле больной змеей.
Как там умирало чудовище, оставленное красавицей?
Чудовища вообще одинаково умирают —
оставаясь одни, даже если это кому-то не нравится,
просто уходят, не останавливаясь у края,
ну какие там, к черту, рыцари, мечи, удары судьбы,
чудовища просто ложатся и —
перестают быть.
Он думает о том, что у нее красивые руки,
что она никогда не кричит, что мягка и тепла всегда,
он думает: не придумать лучшей супруги,
Она заходит:
«Ты окно бы захлопнул, да?
Тут же холодно. Вот твой чай, родной, и еда».
СКАЗКА О ДРАКОНЕ
1.
Говорят, на свете живет дракон, говорят, страшней его не найти, мол, он враг человеческий испокон, искушает людей, сбивает с пути. Говорят, что кожа его — гранит, говорят, в глаза ему не смотри — мол, завертит, закрутит, заворожит, заморозит каждого изнутри.
