Matrix has you.
Она успевает дохромать до старой сторожки.
Захлопнуть дверь. И только тогда сползти
По влажной стене. Найти в кармане какие-то крошки.
Судорожно зажать в горсти.
Рай, конечно, не для нее. Рай для тех, кто светел и кроток.
Она кладет пистолет поближе. Сыреет вечер.
Она подтягивает здоровое колено, кладет на него подбородок,
и думает: пусть они только войдут.
Я их встречу.
2.
Он идет совершенно не так. Он и опытней, и осторожнее.
За ним выпрямляется, не оставляя следов, трава.
Он на десять лет ее старше и безнадежнее,
у него на роду написано выживать.
На кустарниках сморщенные ягоды
о последние листья греются.
Неизвестно кем поставлен в ночной дозор,
он идет на запад по полузаросшим рельсам,
разрезающий тучи ветер остёр и зол.
А она ему, в общем, никто — напарница, сменщик. Но
несмотря на то, что неизвестно, откуда он знает путь,
он идет к сторожке сквозь предночную муть.
У него на юге есть дом, и кошка, и женщина.
Он останется жив и вернется к ним.
Как-нибудь.
3.
Из ниоткуда — странный нездешний свет.
Странные облака оседают на кронах дерев.
Когда дверь открывается, она хватается за пистолет.
Но убирает, вовремя его рассмотрев.
А те, кто идут за ними — недалеко,
Они изучали науку идти по следу.
Мир размыт, и его границы отчасти едут,
И туман комкастый, как скисшее молоко,
и тот странный свет по их уходящему следу.
И когда он волочет ее оттуда, практически на себе,
она просит его — уходи,
все написано на судьбе.
Он ее не слушает, тащит по редколесью,
жалеет, что нельзя перейти на бег.
В этот раз он ее спасет.
Matrix has you.
4.
Она трогает языком зуб мудрости, заостренный на сколе.
Ничего шагаем, в темпе.
Уже и надежда не грех.
Но вот кончается лес. И здесь начинается поле.
Поле гречихи, которая не цветет в октябре.
Ветер замолчал. Опавшие листья уснули.
Бледный свет играет на черточках сухого лица.
…А идущий сквозь — открыт всем ветрам и пулям,
Тем не менее, кто-то должен пройти это поле.
Все.
До конца.
Здесь они прощаются. У нее короткое рукопожатие.
Она верит, что он дойдет. Остается тут.
Он идет через поле. И тень его, словно распятая,
дрожит между огромным небом и землей в цвету.
Она задержит идущих — это даже не чувство долга.
В конце концов, не они начинали эту войну.
И она остается. Ложится в траву. И долго
смотрит в небо.
И впервые слушает тишину.
Истина будит тебя среди ночи,
поднимает гудком паровозным.
Смотришь в окно, комкая штору в горсти.
Истина оказывается в том, что еще не поздно,
ни черта еще не поздно уйти.
Все это лишнее — до бесконечности писать и зачеркивать,
время останавливает, швыряя мордою в грязь.
Послушай, ну где ты потерялся в этом городе чертовом? —
выходил бы на связь.
Истина в том, что надо уходить — болотами, кушерями,
запутывая следы, по траве, по лунному глянцу.
А если увяжутся — не страшно, удача обычно с нами,
отстреляемся.
Выходи на связь. Истина в том, что здесь
смертельно молчаливо и ветер не меняется, странно,
неизменно юго-западный, чуть шевелящий мутную взвесь
заводского дыма и утреннего тумана.
А время держит. Время похмельем голову пилит,
обступает — мебелью, тряпками, вялой зеленью.
Но — уходить не поздно. Мы пройдем этот мир навылет.
Мы увидим,
обязательно увидим другую землю.
Время кончается так:
белый мерцающий снег, острый воздух в окно,
под сжатыми пальцами деревянная шершавость рамы,
и ты смотришь вдаль куда-то далеко и прямо,
и понимаешь, что ничего
не кончено
все равно.
И что ты ничего не знаешь на этой Земле,
и глыбой
в тебе оказывается огромный космос
со звездами и Гагариным,
и что все твое время было тебе подарено,
и спасибо за него, и даже неважно, кому спасибо.
Там — по снежной дорожке во тьму идет человек.
Ты вдыхаешь уже нездешний
ветер из ниоткуда.
Музыка длится,
длится еще секунду
после того, как выключается свет.
Пережидать — привычно. Неделю которую.
Здесь ничего, тепло и сухо. Как в крематории.
Конечно, они доживут до конца истории,
Но дальше определенно заказан путь.
Когда легенда не держит, то небо ближе.
Не выйдешь на пенсию, а уберут свои же,
Да, до конца романа им надо выжить,
иначе господа читатели не поймут.
Итак, до конца романа они смеются,
спасают планеты и разбивают блюдца,
ссорятся из-за давно скончавшихся революций,
идут под дождем, от неба не пряча лица.
— Послушай, а нам далеко? — Да еще немного.
Судьба рассчитана точно, до взгляда, до вдоха.
Медленно мелют мельницы Господа Бога,
перемалывая,
перемалывая все до конца.
Забывают друг друга; живут и не знают родин,
ты впряжен в строку, подписался и несвободен.
А потом судьба приходит к ним и уводит.
Далеко-далеко.
А иначе нельзя.
Нельзя.
Неизвестно куда — в ад ли, в небо или в вериги,
но, конечно, надейся, что просто в другие книги.
Посмотри: уходят, в темноту, в далекие блики,
и по голому льду, как будто летя, скользят.
СВЯЗНОЙ
говорю: прием; прием, говорю, как слышно,
а на линии треск и хрип, и опять молчат,
только след от слов змеится дорожкой лыжной,
убегает в высокого неба сухой квадрат.
я с восьми утра на связи, я жду ответа,
говорю: я земля, земля вызывает сокола,
а на линии только хрипы, как будто где-то
астматичный гэбэшник с трубкой присоседился около.
