Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг полностью

— Но позвольте, Ваше превосходительство, — произнес он неверным голосом, —

куда подевалась четвертая сепаратная статья?

— Его величество изволил оставить текст этой статьи у себя, — сказал Штединг.

Морков был настолько ошеломлен, что на какое-то время потерял дар речи.

— Что это значит, барон? — наконец выдавил он из себя. — Объяснитесь.

— Что я могу вам объяснить, — устало сказал Штединг, — когда сам ничего не

понимаю. Впрочем, Его величество ждет вас.

В кабинет Густава Морков вошел боком. Густав стоял возле письменного стола, на

котором лежали листы веленевой бумаги. Это была злополучная статья о религии.

Небрежно кивнув на приветствие Моркова и не предложив ему сесть, король произнес:

— У меня к вам лишь один вопрос, граф. Эта статья, она была внесена в договор по

приказанию Ее величества?

— Именно так, — поспешил заверить Морков.

— В таком случае, — медленно произнес Густав, глядя графу в переносицу, — я не

могу подписать этот договор.

Морков онемел. Густав, однако, и не ждал ответа. Не глядя на Моркова он принялся

медленно прохаживаться вдоль массивного письменного стола, затем, вдруг

остановившись, ткнул графа пальцем в грудь и сказал:

— Поезжайте к императрице и передайте ей, что я не намерен отказываться от того,

о чем мы с ней договорились. Но только от этого. Я дал честное слово в том, что свобода

совести моей супруги не будет ни в чем стеснена. Она сможет исповедовать свою

религию, но на официальных церемониях должна следовать установлениям и обычаям

Швеции в соответствии с вероисповеданием, господствующим в нашей стране.

Морков открыл было рот, но был остановлен Густавом, сказавшим:

— Езжайте, граф, езжайте. И передайте Ее величеству, что вечером я еще раз хотел

бы переговорить с ней.

Дверь Морков выдавил спиной.

Штединг, на которого обрушились первые упреки и мольбы о помощи, под

строжайшим секретом поведал графу о том, что во внезапном изменении образа мыслей

короля повинен не кто иной, как первый камер-юнкер Флеминг, с которым Густав долго

беседовал наедине после прочтения договора.

— Это ужасный человек, — свистящим шепотом говорил Штединг Моркову. — Он

чертовски упрям, да что там, просто фанатик. Беда в том, что король ему безраздельно

доверяет, они воспитывались вместе. Он сумел внушить королю, я слышал об этом от

герцога, что устройство в королевском дворце часовни, коей вы требуете, неминуемо

приведет к ниспровержению в Швеции лютеранской веры.

— Что же делать?

— Необходимо личное свидание их величеств, — сказал Штединг. — Не будем

терять надежды, мой друг.

К пяти часам Морков был в покоях Екатерины.

— Дурит мальчишка, — задумчиво сказала императрица, выслушав сбивчивый

доклад графа. — Какая муха его укусила? О чем говорить, все оговорено-переговорено.

Нет уж, брат, теперь отступать поздно.

Зубов, присутствовавший при разговоре, благоразумно помалкивал.

— Вот что, Аркадий Иванович, — обратилась императрица к Моркову, сделай

милость, поезжай еще раз в посольство и объясни хорошенько этому roitelet241, что время

рассуждать прошло, пора действовать — весь город, поди, уже знает, что нынче вечером

назначено обручение.

Екатерина помолчала и добавила:

— А до того времени встречаться с ним не считаю полезным.

И, глядя на Зубова, который в этот момент согласно кивнул головой, закончила:

— Ну, с Богом, Аркадий Иванович... Самое время тебе показать, какой ты есть

дипломат.

4

Дипломатом Морков, как и следовало ожидать, оказался неважным. Когда он во

второй раз, уже около семи вечера, вернулся из посольства, Екатерина, едва глянув на его

лицо, поняла, что дело плохо. Из сбивчивых объяснений графа явствовало, что битый час

и Рейтергольм, и Эссен пытались убедить короля, что союзный трактат и брачный

договор должны быть немедленно подписаны. Король, однако, отвечал на все уговоры,

что устных заверений в том, что великая княжна никоим образом не будет стеснена в

отправлении своей религии, вполне достаточно.

Ситуация складывалась скандальная. Через полуотворенную дверь в секретарскую,