мне и придало мне желание работать в будущем еще лучше, если это в силах моих».
Что касается Фальконе, то ни в этот день, ни в последующие дни Екатерина, да и
никто другой в Петербурге про него не вспоминали.
3
С первого дня своего появления в Петербурге Дидро оказался в центре
политических интриг, замешанными в которых были персоны значительные - послы
Франции и Пруссии при петербургском дворе.
Фридрих II ревниво следил за поездкой Дидро. Он не хуже Екатерины понимал, что
тот, на чьей стороне были симпатии философов, заручался поддержкой общественного
мнения всей Европы. Кроме того, он опасался и, как мы вскоре увидим, не без основания,
что французская дипломатия не преминет использовать поездку Дидро во вред Пруссии. В
Берлине принялись распускать слухи о том, что в Версале крайне неблагоприятно
отнеслись к паломничеству Дидро ко двору Северной Семирамиды.
Между тем, перед отъездом Дидро был принят руководителем французской
внешней политики герцогом д’Эгильоном. Заинтересованный, чтобы не сказать больше,
прием встретил философ и у французского полномочного министра в Петербурге Франсуа
Мишеля Дюрана де Дистроффа.
А теперь несколько слов о Дюране. Поверьте, человек этот заслуживает нашего
внимания.
Дюран появился при дворе Екатерины осенью 1772 года, накануне
совершеннолетия великого князя. В Версале, как впрочем и при других европейских
дворах, ожидали в связи с этим важных перемен в российских государственных делах,
которые надеялись использовать для улучшения отношений между Францией и Россией.
Отношения эти в первые годы царствования Екатерины оставались натянутыми,
чтобы не сказать неприязненными. В Петербурге это связывали с кознями герцога
Шуазеля, остававшегося до конца 1770 года государственным секретарем Людовика XV
по иностранным делам. Екатерина считала Шуазеля своим первым врагом в Европе.
Действительно, ненависть герцога к российской императрице граничила с патологией. В
инструкциях французским послам, отбывавшим к месту службы, Екатерине давались
самые нелестные характеристики, причем, как ни странно, Шуазель, питавший, несмотря
на малый рост и огненно-рыжую шевелюру, склонность к прекрасному полу и
державшийся при дворе Людовика XV благодаря расположению всесильной маркизы
Помпадур, особенно сокрушался по поводу падения нравов в Петербурге.
А между тем, всего десять лет назад, накануне воцарения Екатерины, Россия и
Франция, казалось, стояли на пороге новой эры в своих отношениях. Помня о роли,
которую сыграл маркиз де ля Шетарди в восшествии на престол Елизаветы Петровны,
Екатерина поручила весной 1762 года своему секретарю Одару обратиться к
французскому послу с просьбой о тайной финансовой субсидии. Деньги нужны были для
агитации в гвардии.
Послом Франции в Петербурге был в то время барон Луи Огюст де Бретейль.
Коллеги по службе характеризовали его следующим образом: «Тщеславный и грубый, хотя
и беспардонный и безнравственный». Впрочем, Людовик XV и руководитель его тайной
дипломатии, так называемого Секрета короля, граф Шарль де Брольи относились к
Бретейлю более снисходительно. Он был посвящен в Секрет и поддерживал прямую
переписку с королем, игнорируя приказы Шуазеля, если они вступали в противоречие с
предписаниями Людовика XV (это, кстати говоря, случалось нередко). Король и его
министр иностранных дел сходились лишь в одном: крайней антипатии к России. В
инструкциях, данных Людовиком Бретейлю, об этом было сказано без обиняков:
— Vouz savez d'ej`a et je repeterai ici bien clairement, que l’objet de ma politique avec la
Russie est de l’'eloigner autant qu’il sera possible des affaires de l’Europe64.
64 Вы уже знаете это, но я повторю еще раз, что цель моей политики по отношению к России состоит в том,
чтобы удалить ее, насколько возможно, от дел Европы
Как ни странно, но подобные заявления делались в Версале в разгар Семилетней
войны, в которой Россия и Франция выступали союзниками. Стоит ли после этого
особенно удивляться тому, что денег Бретейль Екатерине не дал?
Впрочем, отказ в деньгах сам по себе был бы небольшой бедой, поскольку
субсидировавший переворот английский посол Вильямс также не извлек особых
политических выгод из своей щедрости — после воцарения Екатерина аккуратно вернула
англичанам долг (Вильямс к тому времени умер), тепло поблагодарила — и только. Хуже
было другое. Опасаясь быть обвиненным в причастности к подготовке переворота,
Бретейль за две недели до воцарения Екатерины демонстративно отбыл в отпуск. Его
вернули с полдороги, но дела посла при екатерининском дворе явно не заладились, хотя
сама Екатерина зла, казалось, не помнила, беседовала с Бретейлем доброжелательно и
даже первое время отправляла через него письма Понятовскому, после переворота
рвавшемуся из Варшавы в Петербург. Возникли, однако, протокольные сложности.
Франция медлила с признанием императорского титула Екатерины. Бретейль был
единственным из аккредитованных в Петербурге дипломатов, не присутствовавшим при
коронации Екатерины.
Екатерина в споре о титуле заняла более жесткую позицию, чем Елизавета
