Она удивилась слову «эстеты», подумала, что, наверное, интеллигентный человек. Сказала:
– Не могу судить. Я закрывала глаза, когда кровь.
Мужчина улыбнулся приятной, располагающей улыбкой:
– Позвольте мне вас проводить?
– Я не одна, – отвечала мать – и взяла Валентину под руку.
– Прекрасно, я провожу вас обеих. Где вы живете? – спросил у Валентины.
Она растерялась, переспросила:
– Я? Я в красных домах. У Стрелочного.
Мужчина представился (Алексей), спросил имена подруг (Валентина, Клавдия). Сказал, что очень приятно. Вел себя культурно (так говаривала когда-то мать Клавдии, Царствие ей небесное), осторожно. «Как будто спугнуть боится», – так подумалось Клавдии.
Пока провожали Валентину, говорили мало. Валентина стеснялась, чувствовала себя лишней, шагала быстро.
– Ну, – сказала с облегчением у подъезда, – я дома.
Взглянула на темное окно.
– Ну, спасибо, что проводили. Ты это, Клав. Ну. До завтра.
– Да, – сказала Клавдия, – да.
Дверь за Валентиной закрылась, они всё стояли.
– Вы кто по профессии? – полюбопытствовал Алексей.
– Бухгалтер.
– Чудесно. А я инженер. Могу ли я взять вас под руку и увести от этого подъезда в любом указанном вами направлении?
«Могу ли». «В любом указанном». Как церемонно. Клавдия усмехнулась и сама взяла его под руку. И повела. Мирной рабочей окраиной.
Послышался дальний ход поезда.
– На Москву идет, – сказал Алексей.
– Откуда вы знаете?
– Ездил.
– А я не бывала в Москве.
– Никогда? Ни разу? И Кремль, значит, не видели. И в ГУМе очередь не занимали. Ехать-то всего ничего, шесть часов.
– Может, еще съезжу. С сыном.
– Сколько ему?
– Тринадцать минуло в апреле.
– Поторопитесь, еще немного – и он с вами никуда не поедет, даже в Москву.
– Ну, значит, без меня. Было б желание.
– А муж, простите за любопытство, имеет место быть?
– Не имеет. А вы, женаты?
– Да.
– Поругались?
– В командировку уехала. Я один, мне скучно.
– Вот моя улица. И дом виден. И свет в окне. Ждет сынок.
– Яблони у вас.
– Апорт. Китайка. Антоновка. Спасибо, что проводили.
– Были бы мы с вами в том французском Париже, который нам в кино показывали, я бы пригласил вас в бар. Но у нас ни бара, ни кафе, и ресторан на станции уже закрыт. Могу лишь позвать вас к себе.
– Меня сын ждет.
– Вы могли бы забежать домой и сказать сыну, что переночуете у подруги.
«Что же я, каменная?» – подумала Клавдия.
– А кем работает твоя жена? – спросила она потом, в постели, когда договорились они быть на «ты».
– Инженер. Мы здесь познакомились. По распределению приехали, я из Москвы, она из Ленинграда.
– А дети?
– Дочь. Студентка. В МГУ на математика учится. Умная до невозможности. Я ее иногда боюсь. Знаешь, бывает такой ум, слишком острый.
Электричество они не включали. Все окна смотрели на станцию, свет прожектора пробивался сквозь шторы. Казалось, что за окном день.
– Как вы тут спите?
– Привыкли.
Поздний вечер, лето, июнь.
Клавдия поливала сад. Отцветали пионы. Она бросила черный холодный шланг, перекрыла воду и замерла. Ей почудилось на миг, что сад (мир) забыл о ней, а она, Клавдия, расслышала тихий ход жизни, как тогда, весной, ход дальнего поезда. Алексей знал, что поезд идет на Москву, а она не знала, и в ее маленьком мире он мог бы идти куда угодно.
Они продолжали встречаться. Валентина уступала им квартиру на пару часов. Ей это нравилось, участие в чьей-то жизни (судьбе), своей у нее не было.
«Что Валентина делала эти два часа?» – впервые подумала Клавдия. Подумала и ничего не придумала. Лень было думать в такой тихий безмятежный вечер.
Сынок ее был дома, смотрел телевизор, черно-белый (серо-голубой) «Рекорд». Телевизор стоял в углу на тумбочке, а Саша устроился в раскладном кресле. Свет он не включал. И Клаве было покойно оттого, что сын ее здесь рядом, в родном доме. Она стояла в саду, дышала прохладой. И вдруг услышала, даже не услышала – ощутила, шорох, движение. Обернулась. Вскрикнула.
Саша смотрел фильм про разведчика, место действия – на немецкой подводной лодке. Наш разведчик был один из матросов, он готовился отправить лодку на дно со всеми ее торпедами и людьми (и с собой в их числе). Он дружил с некоторыми ребятами, они выручали друг друга, смешили, они сроднились. Срослись душами – так выразился один из фрицев, сентиментальный Ганс. И вот Ганс вдруг понял, что его подводный дружок Дитрих, самый справедливый и самый веселый человек на свете, – советский разведчик.
Сынок увлекся фильмом, позабыл себя и вскрика матери не услышал. Но почувствовал вдруг тревогу. Вскочил, бросился к окну.
Незнакомая женщина со всей силы воткнула в горло матери нож. Вырвала. Из раны в горле хлынула кровь.
Саша ринулся из дома; на ходу, в терраске, схватил топор.
Женщина с ножом в руке стояла над окровавленным трупом. Обернулась на шум, навстречу выскочившему из дома мальчишке. Лицо ее было спокойно. Саша поднял топор обеими руками. Женщина и не думала защищаться, бежать. Саша рубанул со всего маху, он думал, что раскроит ее. Но топор ушел в пустоту, женщина исчезла. Исчезла навсегда. Никто на этом свете ее уже не увидел.
