Я спрашиваю, надеется ли она дождаться мужа.
– Когда надеюсь, а когда нет. Иногда мне кажется, чего я дома торчу, в окошко гляжу, нет его здесь нигде. Иду в город. Все равно куда, лишь бы на люди. Лишь бы не дома, дома стены давят. То в магазин зайду и смотрю, чего там есть. То в парикмахерской очередь займу, разговоры послушаю и уйду. Как-то раз в церковь зашла, стоит заброшенная над рекой. Темно, сыро. Склеп, а не церковь. И вот я стою в этом склепе и вдруг забылась, и как будто я дома на кухне и мой Толик здесь, шелестит газетой. Я шагнула к нему и вдруг вижу, что стою на кухне одна, Толика нет, а радио бормочет про погоду.
Статей этих Саша не увидел, не прочитал.
Если бы Саше довелось писать объяснительную, то вышло бы примерно так:
Я был пьян без вина, весело пьян, легко. Как будто глотнул какого-то особенного шампанского. Мне казалось, я до Москвы могу дошагать в таком состоянии. Но далековато, конечно, до Москвы (семь сотен километров с лишком). Так что я направился на вокзал ждать свой поезд.
Сумку с винтовкой я спрятал в автоматическую камеру хранения, от греха подальше. В зале было душно, народу полно, и все спали, дети, взрослые. Даже собачонка. Приблудная или чья-то. Как моя тетка говаривала: и куда они все едут? И чего им дома не сидится?
Я нашел местечко, устроился, ноги вытянул. И меня тоже сморило в духоте, развезло. Глаза слипались, я только и успел подумать, как бы мне поезд не проворонить, и начался сон.
Как будто я сидел в ресторане и ждал, когда мне принесут заказ. За столом были еще трое, какие-то незнакомцы. Они уже ели. Наворачивали. Пельмени. Я смотрел-смотрел и от голодной слабости сполз на пол. И вдруг понял, что лежу в поле убитый.
Старуха подходит, наклоняется надо мной. Ее дыхание мне противно, но я не могу отвернуться, я умер. Костлявой рукой она шарит по мне, забирается в карман. Копошится, копошится в кармане сухими твердыми пальцами. Мне щекотно, смешно, я прихожу в себя.
Надо мной не старуха, а парень, его быстрые пальцы шарят во внутреннем кармане моей куртки. Я пытаюсь схватить его за запястье, но парень ловчее, он выхватывает мой бумажник и летит к выходу. Я бегу следом, на перрон.
Я вот-вот его настигну, он прыгает в сторону, я за ним. Мы гоним через пути, проскакиваем перед маневровым, тепловоз гудит. Мы бежим за путями, через двор, между сараями.
Глухой забор.
Парень становится к нему спиной. Я бью его в кадык. Парень сползает вниз.
Он сидит на снегу, привалившись к забору.
Я наклоняюсь. Он мертв. Лицо молодое, нежное, как у девчонки, а брови строгие, темные, срослись у переносицы. Неподвижные светлые глаза.
Я обшариваю его карманы. Бумажника нет, наверное, выкинул по дороге. В бумажнике билет на поезд, удостоверение.
С ветки над нами вспорхнула птица, посыпался снег. На мертвеца, на меня.
Я выбрался из тупика во двор, вернулся через пути к вокзалу. Уже объявляли прибытие, пассажиры выходили на платформу.
Я стоял со всеми, наблюдал, как приближается поезд. Он подкатывал медленно, ровно. Люди бежали к вагонам. Через несколько минут поезд ушел, все стихло.
Светили над станцией прожектора. Я стоял на перроне один.
Я побрел вдоль путей. До самой реки. До моста. Я достиг середины и взобрался на перила. «Долгая зимняя ночь идет к концу, – подумал я. – Люди встают, завтракают, собираются на работу».
Смотрел на город, на его предутренние огни. Большой город, незнакомый. Мне чудилось, что мой дальний городок, моя родина, скрывается в этом большом, точно орешек в скорлупе.
Под мостом я видел сизую мглу. Ничего там внизу не было, ни реки, ни земли, ни даже космического пространства. Голова закружилась, я рухнул вниз.
Саша упал на лед и в тот же миг исчез, как исчезали все убийцы, которых он казнил. И в тот же миг воскрес молодой вор. Он поднялся, держась за щелястый забор. Огляделся растерянно. Потрогал горло, сглотнул. Выбрался из-за гаражей во двор.
Мать надеялась, что Саша вернется. Часами сидела у окна. Плакала, перечитывала его прежние скупые письма (мама, у меня всё хорошо).
В ночь на 29 февраля ей стало невмоготу. Она оделась и вышла. Ключ оставила под кирпичом в саду, сын знал это место. Час был поздний, глухой. Мать прошла безлюдными улицами до заброшенной церкви над рекой. Вступила в темное, промозглое нутро. Постояла. Шагнула вперед и наткнулась на стену. Нащупала выключатель.
Это был ее дом.
Теплая еще печь. Часы молчат на буфете. На столе лежит Сашина школьная тетрадь по математике. Листы пожелтели.
– Саша, – позвала мать.
Никто не отозвался.
Глаша уезжала на два месяца и обещала присылать письма.
– Когда вернусь, составлю по ним отчет о производственной практике.
– Очень удобно, – заметила бабушка.
05.07.1990
Здравствуй, моя дорогая бабушка.
Пишу письмо, завтра отправлю, почтовый ящик рядом с домом, по дороге на студию. Все устроилось как нельзя лучше, хотя поначалу я думала, придется вертать назад, никто ведь меня не ждал.
