Я иду от дома к набережной. На той стороне горят в небе огоньки карусели.
Мост оказался долгим, я шагала, шагала. Карусель – мой маяк.
Огоньки вдруг погасли. Маяк исчез. Я растерялась, остановилась. Река текла подо мной.
Не возвращаться же? И я двинулась дальше. К чужому берегу.
От моста дорога вела в гору, мимо старых деревянных домишек с палисадниками. За мной увязалась собачонка. Бежала, бежала и отстала.
Парк оказался, конечно, заперт. И колесо стояло темное, мертвое.
Но бар возле парка был открыт, и я решила зайти.
Бар и бар. Молодежь, выпивка, шар из зеркальных осколков, ребята на сцене, то из «Битлов» что-то медленное, то из «Аквариума», то из Цоя, то еще что-то. Я тянула из соломинки коктейль. В высоком стакане. У барной стойки. Как в западном фильме. Здоровенный парень сидел рядом, смотрел угрюмо. Спросил меня:
– Что?
– Потанцуем?
Он посмотрел на меня (косметики ноль, нос конопатый).
– Ну пойдем.
Мы топтались друг перед другом под глухую барабанную дробь. Не знаю, что это была за композиция; барабаны гудели, рокотали, то как будто приближались, то как будто уходили дальше.
– Выпьем? – я предложила.
Мы вернулись к стойке.
– Как тебя зовут? – я спросила.
– Серега.
– Глаша.
Он рассмеялся.
– Что? Что смешного?
Он повторял мое имя на все лады, переиначивал. Глаша. Лаша. Глафира. Графиня. Графиня ему понравилась.
– Так что, – он говорил, – Графиня, махнем водочки?
Я не отказывалась.
– Ты подозрительно трезвая, – он говорил.
– Ты подозрительно пьяный.
– Так точно, Графиня, мне много не надо.
– Счастье в своем роде.
– Да, я везунчик. Махнем?
– А закусить? – спрашивал бармен.
– Иди в жопу, Димон, – отвечал Серега, – от твоей закуски живот пучит. Махнем?
– По последней, ребятушки, мы закрываемся.
– Жаль. Жаль. Давно я так хорошо не сидел. Так душевно. А всё Графиня. Маленькая, да удаленькая. Пошли, Графиня, ко мне, тут недалеко домик.
– А в домике печка, а у печки кошка.
– Ха. Точняк. И печка, и кошка, а больше никого нет в наличии. Пойдешь?
Официантка убирала со столов посуду. Бармен погасил свет над стойкой, и все стаканы, и все цветные бутылки погасли.
Серега передвигался неверными шагами, хватался за мое плечо. Говорил: «Графиня» и хохотал.
Упал, отполз в кусты. Его вырвало несколько раз. Он встал на колени и посмотрел на меня. Лицо бледное, мокрое. Поднялся, пошатнулся.
– Держись за меня. Пошли.
Мы тащились по тропинке, всё в гору, вдоль оврага.
– Ничего, Графиня, ничего. Здесь не стреляют.
Ухватился за калитку.
– Твоя?
– Она. Родимая.
Я повернула щеколду.
Он сел на крыльцо, привалился спиной к двери и мгновенно уснул.
Светила полная луна. Я смотрела на нее, а она смотрела на меня. На меня, на Серегу, на его дом, на траву, и на каждый дом, и на каждую травинку. Смотрела, все видела круглым, мертвым глазом. Но можно ли что-то увидеть мертвым глазом?
Я добралась до моста и направилась на ту сторону.
Через несколько дней Надя посадила меня в поезд, и он повез меня домой. Далеко, далеко, далеко.
