— Устал немножко?.. Вот и хорошо. Отдыхай! — сказал Имангельды, подводя меня к «сури» — поднятому над землей и застланному стеганым красным одеялом помосту, на который я, взобравшись, не мешкая лег, с облегчением закрыл глаза и услышал, как умиротворяюще журчит приходящая из родников вода. По лицу ходила тень раскинувшегося над помостом ореха. Охотник и профессиональный сборщик лекарственных растений, Имангельды ходил своим неслышным шагом от сарайчика, где сушились собранные им травы, к жаровне, рассказывая мне и себе о том, как к нему во сне стал приходить отец. Отец молчал и не приходил, и когда Имангельды вырос и стал охотником, и когда Краснощеков начал возрождать оазис, и когда Краснощекова не стало и оазис снова стал погибать. Он во сне явился Имангельды, когда тот затосковал, видя погибающий оазис, и понял, что пришел его черед. Он ничего не говорил, а только, сказал Имангельды, кивал ему головой.
Имангельды дал мне выпить какой-то коричневый горчайший настой, намазал стянутый скобками шрам на лице и набухший кровоподтек на бедре черной, с красным отливом, смолою, сообщив, что наскреб это зелье в расщелинах скал, в горах.
— Спи! — сказал Имангельды, и я уснул, хотя все так же слышал плеск воды, шелест листвы и голос возящегося у жаровни и беседующего с самим собой Имангельды. Я увидел приближающееся лицо кивающего мне отца и увидел, что это мой отец. Мы шли с ним по набережной, на которую празднично выхлестывало море. Вероятно, это была Одесса, где мы отдыхали летом 1941 года и где я видел отца в последний раз. В первые же часы войны он уехал в Таллин, где стоял его эсминец. И я увидел во сне, как он удаляется, кивая мне головой. Потянуло гарью, клубы копоти скатывались под насыпь. Я увидел, как горит наш эшелон, вспомнил, что мы победили, заплакал и проснулся в слезах.
Страшно хотелось есть. Я сел на помосте. Солнце ушло из ущелья. Перед жаровней сидел задумавшись и трогал угли палкой Имангельды.
Вечером мы сидели на ковре в его доме и, подставляя ладонь, таскали из блюда сочащуюся соком баранину.
— Десять баран держу, — замедленно, веско говорил Имангельды. — Зачем нам баран нужен?.. Если помрет кто — помощь надо: веду баран. Или свадьба брата: веду баран.
Сидящий слева от меня председатель поссовета и сидящий справа от меня завмаг, оба вдвое старше Имангельды, из уважения к нему перестали есть и, выслушав, одобрительно покивали мне головами.
— Арал — богатство очень большой. Ондатра руками можно поймать. Еще что есть?.. Сазан есть, судак есть, сом, змееголовка, лещ... Вон сколько есть! — Имангельды посмотрел на меня. Царственно спокойно и строго было его смуглое молодое лицо. — Однако, Дарью (так он называл Амударью) шибко на полив разбирают: рис, хлопок, туда-сюда... Где ондатра ловили, где рыбка ловили, машины ездют. Море уходит на семь метров в год. Совсем пропал жизнь аральский.
— Пропал... Пропал... — покивали справа и слева.
— Однако, хорошо живем, — сказал Имангельды.
— Хорошо, однако... Хорошо, — покивали справа и слева.
— Раньше мы государство кормил. А теперь нас государство кормит. Самолетом мясо, рыбу привозит. Зачем так?.. Человек сам должен мало есть, а другим много давать. — Имангельды посмотрел на меня вопросительно.
— Так, так, — покивали его соплеменники.
— Ты зачем приехал? — спросил меня Имангельды. — Наша экспедиция журнал писать? — Он неодобрительно поцокал языком. — Люди хорошие, хорошо работают — зачем беспокоить?.. Давай думай, как Аральский море спасать!
Мы напряженно помолчали. Что я мог ему ответить? Что экология — не моя тема? Что этими делами, и с успехом, занимаются другие? Что мой конек — экстремальная ситуация?.. Но разве не об экстремальной ситуации и толковал он мне?!
— Ты большой человек, нет? — спросил Имангельды, так и не дождавшись от меня ответа. — Если большой, давай большой дело делай!.. Не трать время пустяк, зачем?.. Я тебя вылечил? — Он потянулся, достал квадратное зеркало и показал мне мое лицо, на котором еще утром сочащийся сукровицей, развороченный шрам превратился в беловатый, крепко спаянный шов, кое-где поблескивающий молодой кожей. — Теперь ты давай меня вылечи! — Он приложил к груди узкую смуглую ладонь. — За Арал сердце болит.
— Аральский море воды просит, — сказал председатель поссовета.
— Просит, просит, — покивал завмаг.
— Не только рыбка есть, — полагая, что не убедил меня, сказал Имангельды. — А баран? а сайгак? а кабан? а джейран?
— Самый знаменитый охотник, — глазами показав на Имангельды, сообщил, склонившись ко мне, председатель поссовета.
Имангельды благосклонно кивнул.
— Лучший охотник за месяц шесть лис может ловить. А я столько, лис поймаю за день.
— Так, так, — покивали мне сотрапезники.
— Прошлый сезон — с пятнадцатого октября до десятого февраля — сто пятьдесят лис сдал.
— Богатый был, — сказал мне завмаг.
— Теперь совсем бедный стал, — кивнул председатель. — Сад спасает. Тачкой пыль возит. Кому нужен сад?
— Человек посадил. Как можно, чтоб пропало?— помедлив, спросил Имангельды.
