— Давайте говорить прямо, Алексей Владимирович. Вы для нас теперь человек посторонний. Критических статей вы никогда не писали. Почему вы выбрали объектом критики своего друга — это тоже как-то сомнительно... Да меня первого надо гнать отсюда в шею, если я позволю использовать популярнейшую советскую газету, орган... — для сведения личных счетов. Вы меня поняли, Алексей Владимирович? Извините! Вы знаете, как я к вам отношусь. Не обижайтесь, ладно? — сказал он со смешком. — Сами подумайте: а ну, возьмется за нас ваш Курулин, чем мы сможем от него защититься? Какие козыри против него будут у нас в запасе?
— Я чувствую, вас убедит только разрешающая виза самого Курулина, — сказал я очень внятно и медленно, как всегда в минуты бешенства став оцепенелоспокойным.
— Вот именно! — засмеялся Локотков.
— Даю ему трубку, —сказал я. И передал трубку Курулину.
Я представил, как гладкий белый лоб Локоткова покрывается корявой влагою пота.
— Не сводит он со мною счетов, — послушав, что там говорит ему Локотков, сказал Курулин. — Нет... Нет... Печатайте, — сказал он. Послушав еще и ухмыльнувшись, он передал мне трубку.
— Послушай, Локотков, — сказал я, — я массу сил угрохал, возясь с тобой, когда, лет десять назад, мне дали тебя на выучку. Так вот, я требую компенсации! Три раза ты мой материал прочитал, а четвертый, будь уж любезен так, — не читай. Уважь!.. И вот что: положи-ка ты его на стол главному редактору. Такая моя к тебе будет просьба. Все! — Я бросил трубку, ничего не чувствуя, кроме оскорбленности и холодного бешенства.
Курулин, свесив кудри, деликатно помолчал, а затем поднял левую бровь:
— Не напечатают?
— Нет.
Это очень интересное ощущение, граждане, когда тебя ставят на место. Целый, так сказать, букет острейших переживаний, внезапных убийственно-точных характеристик, прозрение, момент истины, даже какое-то сардоническое наслаждение открывшимся тебе собственным ничтожеством: «Ах, так вот вы меня каким считаете? Ха-ха! Ну, посмотрим!..» Но вот уже все выпущенные тобой отравленные стрелы возвращаются и начинают впиваться в тебя. Ибо кто же виноват, что ты, привыкший чувствовать себя персоной, требующей особого внимания, перестал ею быть? Имя этого мерзавца?.. Ах, вот как: Алексей Бочуга?! Ну, тогда, может, надо сказать спасибо, что тебе своевременно указали твое место. Сказал?.. Ну, вот и отлично! А теперь можешь оглядеться на указанном тебе месте — как тут у нас дела?
Вернулось давно забытое, мальчишеское ощущение: вот он, родной и обжитый затон и рядом друг надежный — Куруля, а во все стороны уходят неизведанные, страшноватые своей неизвестностью пространства. Ну и пускай уходят! А нам и тут ловко. Чего еще надо, какого рожна?
Я вспомнил о Славе Грошеве и ощутил сильнейшее беспокойство. Вот она, подложенная под затон мина! Разнесет ведь в пыль все заложенное Курулиным, созданное с таким риском, мучительством и трудом. Я с новой серьезностью вспомнил о предложении, сделанном мне Берестовым, болезненно удивился легкомыслию Курулина, будто назло выбравшего себе в заместители известного пьянчужку, по сути, вверившего ему свою и вообще всю затонскую судьбу, деловито, как бы чувствуя себя уже на работе, поднялся, буднично кивнул Курулину и пошел искать Славу Грошева, чтобы посмотреть, как эту мину можно обезопасить.
Я нашел его в столовой. Слава был сосредоточен, механически доедал гуляш. От внезапной трезвости лицо его опало и побледнело, стало серьезным и поразительно молодым. Он производил впечатление актера, который только что сыграл роль милого, залихватского, раскиданного на внешние раздражители персонажа. И вот смыв пьяный морщинистый грим, он одиноко в гримерной ждет, как отреагирует зал, с испугом глядя в зеркало на свое обнажившееся серьезное молодое лицо.
Я подсел к нему, и Слава приязненно накрыл мою руку своей рукой.
— Леша!.. К себе привыкаю, вот так!
Я показал глазами на его опрятный серый дешевый костюм.
— А дома как?
Слава махнул рукой: дескать, не до домашних проблем. Но тут же оживился, сообщил, что просто как-то вылетел из его головы сеновал, машинально пришел домой, а жена — ни слова, как будто выходил на минутку, — и стал жить.
— Во женщины, да? Загадка!
Он снова махнул рукой, как бы наскучив ничтожной темой. И тогда я спросил его, как же он так не пьет.
— Да ты что, Леша? Смеешься, что ли?.. Русский мужик пьет, когда у него дела нет, так — одна видимость. А дай ему дело да не вяжи его глупостями... Нет, Леша, ты что, всерьез, что ли, не понимаешь, чего народ пьет?! В оправдание вон аж чего выдумали: это, мол, такая болезнь. Ну, тогда наш Курулин — доктор! Он волю дает человеку: давай, как хочешь! А не сможешь, так — вон! Вот это дела, верно? Башка от мыслей скрипит, азарт, страх: сдохни, а себя показать надо! А ты меня спрашиваешь, пью или нет. Ты же писатель, Леша! Ты давай думай об этом серьезно.
Слава взглянул на часы, судорожно хватил ложку салата, глоток компота, как бы не признавая за собой права бросить все это нетронутым, вскочил, и мы устремились на первое его совещание.
