— Да издевается он над нами! — сказал грубый и резкий голос.
И как бы вскинутый этим голосом, над массой орущих людей выпрыгнул незнакомый, плюгавый, пронзительный, похожий на облезшего кузнечика, старикашка:
— А в старом-то затоне кто были — что директор наш, что писатель?.. Отъявленное хулиганье!
— Кончай базлать! — поднялся парторг электросварочного цеха Хренов. Медный бас его прошел, как каток. — Извините, — убавив голос, сказал он в свалившейся тишине. — Алексей Владимирович, будьте добры подняться на сцену и объясниться.
Я уже был на сцене. Чувствуя, как свело лицо, я дождался, когда тишина сгустилась на мне, поднял газету и во всю силу легких крикнул:
— Так это я вас спрашиваю: «Я Курулина оклеветал?»
Зал, опешив от моего вопля, помедлил и ответил мне воплем:
— Нет!
— Нет! — развел я руками в сторону золотых шевронов. — Так что я могу поделать, если мне в уши кричат «нет»?!
— Вы что орете? — угрожающе поднялся и шагнул в мою сторону Самсонов. Он грузно взошел по трем ступеням на сцену. — Вы что оре...
— А это его пресс-конференция! — забыв, что конференция все-таки «читательская», ясным голосом сказал Егоров. — Почему бы ему и не поорать?!
Самсонов всей своей габардиновой массой поворотился к Егорову и с недоумением посмотрел на него сверху.
— Позвольте! Как же мне не орать, если из нашего с вами замысла ничего не выходит? — гаркнул я так, чтобы отчетливо слышали все. — Вы предложили мне заявить публично, что я Курулина оклеветал. А за это обещали не устраивать над ним «показательную расправу». Но народ не дает мне как следует выполнить условие сделки. Я ему кричу: «Оклеветал!» Он мне кричит: «Нет!» Я в затруднении: как же нам с вами быть?
— Все?.. Накричались?.. — Загривок Самсонова вздулся тугой, розовой, гладкой подушкой. Сцену и весь наш корабль качало, но он стоял, как влитой. — Гастролер!.. Решил он, видишь ли, нам дать представление!.. Вы что же думали — таким способом возьмете меня за горло?
— Это писать? — пунцовая, как мак, пискнула в спину Самсонова Клава.
Он развернулся на нее всей своей массой.
— Что вы тут пишете?!. Что вы тут... — Он сдержал себя. — Идите в зал! — Он повернулся и убедился, что я все еще здесь. — А вы садитесь!
Я уселся за кумачовый стол, а он встал рядом, спокойный и твердый, неторопливо оглядывая сидящих внизу людей.
— Сделка, в которой уличил меня журналист, имела место, — сказал Самсонов. — Я считаю статью Алексея Бочуги незрелой, лишенной четких и принципиальных выводов. И если бы он, Бочуга, нашел в себе мужество признаться в этом, его признание в известной мере развязало бы нам руки, позволило бы принять меры, отвечающие наибольшей пользе Воскресенского затона. Но поскольку товарищ Бочуга в себе этого мужества не нашел, мы вынуждены по фактам, вскрытым газетой, принять реальные меры. И будьте уверены, мы эти меры примем!
Самсонов окинул взглядом притихший зал, спустился со сцены и сел в первом ряду. Во мне все противно дребезжало, и я никак не мог согнать мучительную улыбку с лица.
— Итак, — сказал я, приподнимаясь спиной и опираясь ладонями на кумач, — продолжим нашу читательскую конференцию... Первый читатель у нас уже выступил... — Лицо болело от привязавшейся ко мне хамской улыбочки, и с этой улыбочкой я глазами показал на Самсонова. — Так что теперь... я думаю... — Я почувствовал, что утратил с залом контакт. Перестав бормотать, сел, и дребезжание во мне достигло той силы, что, казалось, я сейчас распадусь.
Потянулась мучительная, как бы уличающая меня пауза. И невзлюбивший за что-то меня старичок, покрутив головой, вскочил и торжествующе поднял перст:
— Вот как оно все и подтвердилось!
От старичка дохнуло застарелой холодной жутью...
Из середины ряда выбрался ладный, крепенький, как хороший гриб, парень в распахнутом бушлате — младший сын Славы Грошева Виталий.
— Что подтвердилось? — пошел он выпуклой грудью на старикашку, заставив его вскинуться петушком и сесть. — Я вообще не понимаю, что происходит! — крепко сказал он, стоя в центральном проходе и оглядывая сидящих вокруг людей. — Если мы пришли обсудить книгу, то давайте обсудим. Я, например, прочитал ее с удовольствием. В ней о детстве наших отцов. Не терялись, между прочим, увлекательно жили! А теперь, пожалуйста: директора заводов, писатели, доктора наук... Даже собственный мой отец в конце концов в люди вышел: замдиректора по флоту... А что? Горжусь!
— Ты спроси его, как он в замы попал! — отвернувшись от Виталия, подал реплику в никуда Филимонов.
— Как ты в замы попал? глазами найдя среди массы сидящих отца, спросил Виталий.
— А как попал?.. Поставили! — разозлился Грошев.
— Поставили его. Понял!! Вопросы есть?
Бывший начальник ОРСа отдулся и завел глаза к потолку.
