— Его не ругать надо, а бить! — рассвирепел Андрей Янович и, поднявшись со своего места, побагровев, оглядывая из-под свирепых бровей зал, крикнул, потрясая рукой: — Еще оглянется на поселочек наш Россия!
Все, что угодно, пусть даже сделанную им черепицу, Андрей Янович рассматривал если уж не в международном масштабе, то, как минимум, в масштабе страны.
— До России, слава богу, еще не дошло, а пароходство уже на вас оглянулось, — поднявшись на сцену, сказал Самсонов. — Сплошь одни нарушения. Деньги с легкостью совершенно бездумной перебрасываются из одной статьи в другую. Натуральный обмен принял чудовищные формы. Присвоение милицейской власти и этот ваш котлован — да это же просто беспрецедентное нарушение законности. И не о Курулине я сейчас говорю. С ним разговор особый. Меня поражает олимпийское спокойствие секретаря парткома товарища Егорова и ваша невозмутимость, многоуважаемая Елена Дмитриевна, дорогой вы наш народный контроль! На ваших глазах заслуженного человека, ветерана революции лишают пенсии, оставляют без хлеба, а вы принимаете это как должное. Секретарь парткома скромно сидит, очевидно, полагая себя просто зрителем...
— А почему люди должны говорить то, что вам или мне угодно? — спросил Егоров. Он поднялся, аккуратный, ладный, с приятным, несколько бледным лицом. — Пусть скажут то, что им хочется. — Он взошел по трем ступенькам и встал на краю сцены. — Все, что Курулин сделал хорошего, — во всем этом есть крупинка и моего участия. А что касается нарушений, то это, я считаю, полностью моя вина. Очевидно, я был плохой парторг.
— Вот именно! — сказал Самсонов, провожая взглядом сходящего на свое место Егорова. Он оглядел зал, пережидая возмущенный шум.
— А если всерьез, — сказал с другого конца зала Курулин, — то рабочая ставка для Андрея Яновича на кирпичном заводе оставлена. И ему не раз об этом говорено. Пускай приступает к своим обязанностям и получает себе на здоровье.
— Должность директора, ставка рабочая... — оглядывая зал, процедил Самсонов.
— Законных путей для восстановления справедливости у меня, к сожалению, нет!
— Вот она, ваша гнилая философия! — напрягаясь шеей, сказал Самсонов. — И вот теперь я вижу, так сказать, идеологический росток ваших злоупотреблений.
— Злоупотребляет тот, кто для народа ничего не делает, — неожиданно сказала мать. — А к Курулину какие со всех сторон претензии?.. За то, что сделал... Не хотят, чтобы делал. Посадили, и пусть себе тихо сидит!
Самсонов поморщился, отдулся, посмотрел в темное, то поднимающееся, то опускающееся окно.
По уходящему из-под ног проходу длинным зигзагом шел с пачкой писем в руке к сцене Курулин.
— Это жалобы на меня, — сказал он, встав рядом со мной. — И я их задержал. Почитаем? — подняв письма, спросил он зал.
Зал молчал.
— В прокуратуру, — дальнозорко рассматривая адреса на конвертах, сказал Курулин и бросил на стол письмо. — В обком партии. — Бросил он второе. — В пароходство.
— А вот это уже преступление! — сказал Самсонов.
— Дали бы мне работать, если бы я эти письма не задержал? — спросил Курулин.
— Куды там! —закричали из зала. — Съели бы тебя комиссии.
— А ведь это вы писали, земляки мои дорогие! — сказал Курулин. Был он тих, сосредоточен и от происходящего уже слишком далек. Я чувствовал: все кончено — Курулин ступил за последнюю грань.
— А вот это уже преступление! — глядя себе под ноги и забыв о том, что он на сцене, повторил, наливаясь гневом, Самсонов.
— Читай! — закричали из задних рядов.
— Не имею права, — сказал Курулин. — Может, те, кто писал, сами...
— Мое хоть в газете публикуйте — пожалуйста! — выглянув из-за головы Андрея Яновича, крикнул бывший начальник ОРСа Филимонов.
— «Уважаемые товарищи из прокуратуры! — вскрыв конверт, прочитал Курулин. — Сообщаю вам, что в директора Воскресенского судоремонтного завода пробрался закоренелый преступник...»
Зал захохотал, а Курулин повернулся к массивно стоящему у красного стола Самсонову.
— Разделяет вашу точку зрения. — Он заглянул в конец письма. — Требует прислать следователя.
Курулин поднял второе письмо.
— Это я о молоке!... Теперь-то чего уж: молока — залейся! — крикнул женский голос.
Курулин бросил письмо на стол и поднял большой синий конверт.
— Сейчас выйду, — сказал, поднявшись в середине зала, плоский, как доска, Поймалов.
