Хроноизврат
Доктор исторических наук и ведущий профессор Московского Института Времени Генрих Альбертович Розенблюм наслаждался покоем. На столике рядом с ним стоял сервиз тончайшего китайского фарфора, из которого профессор пил чай. Ночная тишина поглотила Институт Времени, правда, не все здание, а только это крыло, потому как в восточном группа студентов проходила практику. Для многих научных заведений такой распорядок был недопустим, но только не для Института Времени, где очередь к временным порталам расписывалась на полгода вперед.
Профессор улыбнулся и, отставив чашку в сторону, посмотрел на экран Хронографа. Работа, над которой он бился уже третий год, близилась к завершению. Составить истинные исторические хроники - это вам не шутка, особенно когда работаешь с таким капризным устройством, как Хронограф. Во всем Институте лишь Генрих Альбертович смог найти с Хронографом общий язык, и с тех пор этот аппарат был прочно закреплен за ним. Молодежь смеялась над Розенблюмом, предпочитая совершать рискованные прыжки в прошлое. Коллеги снисходительно улыбались, поскольку считали, что Хроноскоп гораздо лучше и безопаснее, ведь куда удобнее выбирать нужные время и место, а затем изучать их во всех ракурсах через экран монитора. Все это Генрих Альбертович слышал не раз, после чего снова возвращался в свой кабинет, садился перед дисплеем, формулировал нужный запрос и наслаждался перечитыванием полученного материала. Хронограф не терпел ошибок и, если были введены неправильные данные, мог вместо полной биографии Наполеона выдать жизнеописание какой-нибудь ключницы Марфы.
Агрегат тихонько гудел, выдавая материал. Профессор изучал тексты, отфильтровывал и выбирал нужное, после чего переносил на свой компьютер, красиво оформлял и посылал на печать. Миниатюрный типографский синтезатор, стоявший в углу кабинета, уже сформировал три тома «Истиной Истории», а на подходе был четвертый, последний.
Сам ученый очень любил тишину, к тому же был «совой», поэтому предпочитал работать по ночам. Но вот безмолвие стало нарушаться долетавшими до кабинета Розенблюма криками студентов-практикантов, которые сегодня были полны энтузиазма. Генрих Альбертович мрачно ухмыльнулся, вспомнив, что руководителем этой группы поставили его злейшего врага Никанора Олафовича Рубаева, фаната Машины Времени, презиравшего текстовые Хронографы. Рубаев уже трижды поднимал вопрос о расформировании отдела Розенблюма, но каждый раз оставался ни с чем. А усмехнулся Генрих Альбертович потому, что знал, насколько его недруг любит поспать. Наверняка прямо сейчас он, сонный, ничего не осознавая, объясняет студентам принцип работы Машины Времени, после чего, скорее всего, проведет небольшую экскурсию куда-нибудь в безопасное место, где нет диких неандертальцев и кровожадных тираннозавров, чтобы немного подремать, пока студенты будут собирать сувениры.
Хронограф радостно пискнул, сообщая таким образом, что обработал последний запрос, и профессор, довольно потянувшись, послал переработанный текст на печать. В принципе, работа была закончена, оставался лишь маленький штришок. И пускай весь Институт рассказывал анекдоты о занудности и педантичности профессора Розенблюма, тот не собирался пренебрегать своими правилами даже из-за мелкого пустяка. И, вставив диск с готовой работой, он активировал в Хронографе программу «Проверка на истинность». Особых проблем ученый не ждал, разве что случайное искажение дат и пара абзацев, вставленных для литературности, могли вызвать возмущение в тонкой машинерии.
- Писк!!!
Профессор вздохнул: в его работу все-таки вкралась мелкая неточность. Неужели в той вставке расчеты по местному календарю оказались неверными? Профессор вызвал ошибку на экран. Едва взглянув на нее, Генрих Альбертович подумал, что сошел с ума. Присмотревшись, решил, что из строя вышел агрегат, но разработчики Хронографа утверждали, что для гипотетической ошибки аппарата как минимум дюжина мировых констант должна была поменять значение. Значит, оставался третий вариант, что все-таки рухнул мир.
Содрогаясь от ужаса, профессор перечитывал кусок текста, где говорилось о том, что Петр Первый вовсе не умер в 1725, а прожил аж до 1751 года. Но вовсе не неправильная дата так поразила Генриха Альбертовича. Его потрясло то, что аппарат упорно утверждал, что вместо попытки сделать Россию похожей на Европу, великий реформатор непонятно почему поменял направление на Восток. Культура России была практически полностью переделана под культуры Китая и Японии, ведущей религией стал местный аналог буддизма, и, о ужас, на закате царствования Петра был совершен совместный российско-китайский поход на Европу, к счастью, быстро прекращенный по причине смерти императора. Покоренным оказались только Швеция, Польша и Пруссия.
