Мы несколько часов обсуждали, о чем мне написать. Я предлагала идеи, а мама сидела с бокалом на диване и со своим южным акцентом говорила: «Да, это хорошо». Или: «И что было дальше? Подумай хорошенько, Белль».
Я выиграла приз. Как она в молодости — за историю, которую хранила в коробке из-под обуви вместе со старыми фотографиями и красной птицей, которую отец нарисовал, когда они познакомились. Мою фотографию напечатали в газете. В день съемки мама сводила меня в парикмахерскую. В день публикации мы пошли в «Севен Элевен» за газетой. Сидели в машине, разглядывали мой портрет и читали маленькую заметку о «писателях», победивших в конкурсе. Мама сказала, что я выгляжу как женщина. Я посмотрела на фотографию и увидела на ней женщину… которой никогда в жизни не встречала.
Я написала рассказ о девочке, на глазах у которой в городском парке педофил пристал к детям и похитил их. Кроме нее рядом оказался незрячий мужчина, он сидел на скамейке. Одинокий — ни детей, ни жены. Просто добрый человек. Им с девочкой надо собрать историю по кусочкам, чтобы помочь в поимке преступника. Когда девочку вызывают в полицию, у нее от страха пропадает голос. Говорить она может только наедине с незрячим. Компенсируя друг другу утраченные способности, они выстраивают цельную картину и помогают спасти детей. Полиция выясняет, что перед осквернением педофил шлепает детей ремнем по голой попе. По звуку ударов его и вычисляют.
Судья конкурса в заметке отметил, насколько зрелую тему я выбрала.
Мама с отцом повели меня на ужин в «Браун Дерби»[45].
Мы не разговаривали. Мы ели.
Это был первый рассказ, который я написала.
Есть что-то такое в волосах и коже.
В красивой деревянной шкатулке я храню волосы любимых людей.
Волосы сестры. Мои детские. Волосы сына. Почти-волосы моего мертвого младенца. Волосы лучшей подруги из старшей школы. Из колледжа. Волосы Кэти Акер. Кена Кизи. Моего первого мужа. Моей любовницы, с которой мы были долго, — разного цвета. Волосы второго мужа. Третьего мужа. Шерсть двух моих собак. Шерсть кошек. Волосы — а вот это случайная история — учительницы по английскому из старшей школы, которая была истовой христианкой, так что у меня есть христианские волосы. И волосы буддиста тоже. И атеиста. Волосы гея, волосы гетеросексуала, волосы трансперсоны после перехода и к тому же саентолога. Шерсть белого волка. Серьезно. Мамины волосы.
Да ладно?
Ничего не могу с этим поделать. Когда выпадает шанс заполучить волосы кого-то для меня важного, я пру напролом.
Волосы Кена Кизи на ощупь напоминают ягнячью шерсть. Если смотреть на просвет, они принимают разные формы, подобно облакам, — так дети, глядя в небо, ощущают прикосновение мечты.
В антропологии слово «фетиш» закрепилось благодаря Шарлю де Броссу. Его работа «О культе богов-фетишей» повлияла на правописание этого слова в английском и раскрыла одержимость желания.
Но лучше будет сказать «нечто, почитаемое иррационально».
Фетишизм как психосексуальный термин впервые всплыл в работе сексолога Хэвлока Эллиса примерно в 1897 году. Читали Хэвлока Эллиса? Он что, торчал?
Волосы Кэти Акер похожи на лезвия выцветшей травы — острые и жесткие — и пахнут бассейном.
Это не просто волосы.
Это
Шрамы.
Мне нравится водить по ним языком, будто считывая шрифт Брайля.
Волосы буддиста пахнут гладкими камнями из реки. Волосы христианки — смесью автомобильного салона с долларовыми счетами и лосьоном после бритья. Или как вариант — печеньем с шоколадными каплями.
Я хочу рассказать вам об одной женщине.
Сразу после того, как расскажу о маме. Так как с этого, собственно, всё и началось.
У мамы от рождения одна нога короче другой на пятнадцать сантиметров. В моей жизни это значило нечто совсем иное, чем в ее.
В детстве это значило, что ее жемчужно-блестящий шрам находился точно на уровне моих глаз. Такой белый. Такой красивый. Мне хотелось трогать его. Прикасаться к нему ртом. Когда она выходила из ванной, я обнимала ее ногу, закрывала глаза и видела его видела его видела его. Видела пересекающиеся белые дорожки, слишком-белую-не-кожу на ее несчастной ноге, темную линию ее лобковых волос. Голова кружилась так, что темнело в глазах.
И это еще не всё. Мама закручивала волосы бесконечной спиралью на затылке. Когда она их распускала, они ниспадали до икр. И пахли елкой.
Все желания, что вспыхивали тогда во мне, питались двумя этими образами.
Мама рассказывала, что девочкой растила и растила волосы, чтобы спрятать за ними всё: тело, деформированную ногу, шрамы. Она хотела, чтобы у нее было что-то прекрасное, способное скрыть хромоту.
