Хлопнув в ладоши и заплакав. Но в ней самой уже почти не оставалось жизни.
Однажды, когда мы остались вдвоем в больничной палате, я задала ей вопрос. Она выглядела такой маленькой и неподвижной. Лицо спекшееся, сморщенное, тело — бледное и слабое. Она выглядела почти как девочка, если не считать морщин — этой грустной карты, нанесенной на всё ее лицо. Я спросила:
— Что было самым лучшим в твоей жизни?
Это был вопрос Кизи. Вопрос, который вдруг пришел мне в голову.
Она ответила:
— О, Белль, ну это легко. Мои дети.
Сама не знаю как, но я ей поверила.
Мне позвонили из Флоридского хосписа прямо в Орегон, когда ее кожа пепельно посерела, а ресницы задрожали. Приложили к ее уху трубку. Она не могла говорить, потому что заморила себя голодом и у нее не осталось сил. Мне сказали, что, когда раздался мой голос на другом конце провода, ее глаза расширились, а дыхание сделалось частым и очень громким. А потом медсестра забрала у нее трубку и сказала мне, что она умерла, что она выглядела умиротворенной и что, по мнению медсестры, успела меня услышать.
Вам, наверное, интересно, что я сказала этой женщине. Она не была хорошей мамой. Она не уберегла нас от отца и научила нас тому, от чего нам всю нашу жизнь пришлось отучаться. Но иногда всё, что я помню, это как она отвезла меня на третий аборт, как она сидела в маленькой комнате, где вакуумом отсасывают твои внутренности и называют это процедурой, где маленькая жизнь исчезает в стеклянном контейнере, — и четче всего я помню ее лицо в тот момент, когда мы сидели на парковке дайнера «Денни’с», потому что мне пока не хотелось ехать домой или куда-либо еще. Она ничего не говорила. Она просто припарковала машину на заднем дворе рядом с большим металлическим мусорным баком. Погладила меня по руке. Немного всплакнула. От нее пахло вчерашней водкой и «Эсте Лаудер». В багажнике валялись автономера агента по недвижимости. Ничего не происходило, она ни о чем меня не спрашивала, она ничего мне не рассказала — и после этого у меня были силы двигаться дальше.
Или я вспоминаю все те дни, в которые в пять утра она возила меня на плавание. Или звук ее голоса, поющего «Я вижу луну». Или день, когда она принесла коробку из-под обуви и показала мне рассказ, который написала она, и красную птицу, которую нарисовал отец, — словно жизни, которые они могли бы прожить. Или ее лицо в тот момент, когда она сообщила отцу, что подписала мои бумаги со стипендией и что я еду в колледж, что я уезжаю.
Или думаю об Израэле и Бекки Бун.
Так что когда я скажу, что сказала ей, может быть, это прозвучит странно или банально, если учесть, что именно с этой женщины начались мои неприятности и что она нас так ужасно предала и навсегда поселила в нас эту непоправимую тьму.
Но я сказала:
— Мамочка, спасибо. Я очень тебя люблю.
И она умерла.
Это было в 2001-м, в год, когда родился мой сын. Урна с ее прахом выглядела как коробка из фальшивого золота размером с кофейник. Отец с ней не разлучался — к тому моменту у него были уже абсолютно птичьи мозги, — так что я даже не пыталась ее забрать до тех пор, пока он не умер. А потом я поставила ее на полку в нашем гараже, где она простояла два года. Я не смотрела на нее, не разговаривала с ней, я едва ли о ней вспоминала. Она просто стояла там, с гвоздями и банками с краской, барахлом, спрятанным на лето, и садовыми инструментами.
Но однажды я рылась в гараже в поисках угловых скобок, чтобы сделать раму для картины, и заметила ее на полке, всю такую… ну, в общем. Я позвонила сестре и спросила ее:
— Э-э, ты не хочешь что-нибудь сделать с маминым прахом?
Сестру, которая разорвала отношения с мамой еще в свои шестнадцать лет.
Как ни странно, она сказала:
— Наверное, да.
Так что я привезла маму в Сиэттл. На переднем сидении.
Мы сидели в гостиной сестры на ее коричневом кожаном диване, слегка отдававшем кошачьей мочой, уставившись на маму-коробку между нами.
Сестра сказала:
— Хочешь ее открыть?
— Конечно, — ответила я. Я повнимательнее осмотрела края и попробовала подцепить ногтями углубления в швах, но это оказалось не так-то просто. И я спросила:
— У тебя нож есть?
Сестра вышла из комнаты, сходила на кухню и вернулась, держа в руке нож для масла. Я посмотрела внимательно на него. Потом взяла и попыталась поддеть шов коробки с мамой.
Безуспешно.
— У тебя есть плоская отвертка? — спросила я.
— Думаю, да, — ответила сестра и пошла в гараж.
— И молоток! — крикнула я вдогонку.
Я поставила коробку на пол в гостиной. Сестра опустилась рядом на колени.
— Держи снизу, — сказала я.
— Не ударь меня молотком, — сказала она.
— Убери голову, — сказала я.
Я поставила отвертку на стык и ударила по ней молотком. Коробка дернулась и улетела от нас через всю комнату.
— Да что ты будешь делать! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. После чего мы обе чуть не умерли со смеху, катаясь по полу, как дети.
