Прошел уже месяц, но Эйслинн отказывалась обсуждать то, что случилось в Темном Дворе. Как только Кинан поднимал эту тему, она просто уходила от разговора. Снова слышать о том, что Сет просто бросил ее, было все равно, что заново разбередить незаживающую рану. Ей не хотелось вновь испытывать это чувство, поэтому она с головой окунулась в любовь к своим фейри.
Эйслинн вела себя беззаботно. Танцевала на улицах с Трейси; заговаривала растения по всему городу стать сильными и буйно цвести. От ее постоянного внимания земля и Летние фейри благоденствовали. После двух недель, в течение которых она была настоящей королевой, внимательной и веселой, даже самые недоверчивые фейри ее Двора поверили, что с Эйслинн все в полном порядке.
Не верил только Кинан.
Но сегодня вечером должно было состояться ежемесячное пиршество, и он лично убедится, что с ней действительно все прекрасно. Было Осеннее Равноденствие, и Эйслинн тосковала по Сету дольше, чем они были вместе. Она не могла провести так целую вечность. Он сделал свой выбор: бросил ее мир, отказался быть смертным, который пытается любить фейри. Отвернулся от нее и от того, что было между ними.
Она переходила улицу, чтобы оказаться в парке. В глубине души еще жило воспоминание о том, что владеть парком довольно странно. Но вместе с тем Эйслинн понимала, что фейри владели огромными территориями задолго до того, как нога смертного ступила на землю. Сегодня все странности ее нынешней жизни поблекли в сравнение с одной-единственной правдой, с которой теперь она могла справиться.
Кинан ждал ее в парке. Он был ее королем, ее партнером в этом странном мире. В отсутствие смертных, которые могли его видеть, он был самим собой: созданный из обретшего твердость солнечного света, из ставших осязаемыми обещаний.
Он встал перед ней на одно колено и опустил голову, словно был ее подданным. И сегодня вечером у Эйслинн не было возражений. Сегодня ей хотелось быть могущественной и свободной. Она больше не хотела выставлять свое сердце напоказ, не хотела чувствовать, как горе съедает ее живьем. Она была Летней Королевой, и это был ее Двор, а перед ней — ее король.
— Моя королева, — поприветствовал ее Кинан.
— Да, — произнесла она, — твоя единственная королева.
Он поднял голову и посмотрел на нее.
— Если таково твое решение…
Их окружали фейри, с ожиданием взирающие на нее, точно так же, как это было год назад, в ту последнюю осень, когда она была смертной. Впрочем, на этот раз Эйслинн намного лучше понимала, каковы ставки. Она, королева фейри, стояла посреди парка, когда лето подходило к концу, а ее король преклонил перед ней колено. На этот раз она понимала, какой делает выбор — возможность полностью принадлежать ему.
Кинан подал Эйслинн руку в знак предложения, которое делал ей на каждом пиру. На каждом шагу он ставил ее перед выбором. И на каждом пиру она принимала его руку, но держалась на расстоянии.
— Начнешь пиршество… со мной? — спросил он.
Этот вопрос уже стал своего рода традицией, ритуалом, с которого начиналась каждая вечеринка с танцами и выпивкой, но едва заметная пауза была чем-то новым.
— Я не могу обещать вечности, — проговорила Эйслинн и вложила руку в ладонь короля.
Кинан поднялся на ноги и привлек ее к себе. Почва под их ногами была теплой, и, как только они начали двигаться по земле, он прошептал:
— Ты уже подарила мне вечность, Эйслинн. Я лишь прошу подарить мне шанс на сегодня.
Эйслинн вздрогнула в объятиях своего короля, но не отстранилась. И на этот раз она с радостью дождалась момента, когда он прижался к ней в поцелуе. В отличие от первого раза — на ярмарке, которая изменила всю ее жизнь, и в отличие от тех двух раз, когда он украл ее поцелуй, сейчас у Эйслинн не было оправданий: она не была пьяна, не злилась, и он не застал ее врасплох. Она наслаждалась ощущением его приоткрытых губ, ласкающих ее. В их поцелуе не было нежности, которую она делила с Сетом, но и не было требования, которое Кинан вкладывал в свои поцелуи раньше. Этот поцелуй был совсем другим — горько-сладким.
Эйслинн чувствовала, как ее надежды и его удовольствие пронеслись по их фейри, словно ураган. Повсюду, где их ноги касались земли, распускались цветы. Вот чего им всем не хватало: обещания счастья.
