Хрупкое равновесие полностью

— У меня, знаете ли, есть и другие таланты. Я гимнаст, могу ходить по проволоке, жонглировать, балансировать. Может, и создам новый номер с обезьянами. Поживем — увидим. Сначала я должен пережить траур.

Дина выразила недовольство, когда Манек вернулся поздно из университета. «И это в первый день, — подумала она. — Никто теперь не соблюдает пунктуальность. Возможно, миссис Гупта права, когда говорит, что «чрезвычайное положение» пойдет на пользу: люди научатся уважать время».

— Твой чай был готов уже час назад, — сказала она, наполняя чашку и намазывая маслом кусок хлеба «Британия»^[89]. — Что тебя задержало?

— Простите, тетя. Долго ждал автобуса. Утром я даже опоздал на занятия. Все жаловались, что автобусы практически пропали с дороги.

— Люди всегда жалуются.

— Портные… Они уже закончили работу?

— Портные вообще не пришли.

— А что случилось?

— Если б знала, не волновалась бы! Опаздывать — норма для них, но чтоб не являться целый день — такого еще не было.

Манек быстро расправился с чаем и пошел в свою комнату. Сбросив туфли, он понюхал носки — есть легкий запах — и надел тапки. Оставались еще не распакованные коробки. Можно как раз этим заняться. Одежду, полотенца, зубную пасту, мыло он убрал в шкаф. От одной полки приятно пахло. Он глубоко вдохнул запах, напомнивший о тете Дине. Какая она красивая — прекрасные волосы, доброе лицо!

Разобрав вещи, Манек не знал, чем еще заняться. Взгляд его упал на свисавший со шкафа зонтик. Раскрыв его, он поразился красоте пагоды, и мысленно представил тетю Дину, идущую с зонтиком по улице. Как женщины в сцене скачек в фильме «Моя прекрасная леди». Тетя Дина выглядела намного моложе матери, хотя та писала, что они одногодки — обеим сорок два года. И еще, что у подруги тяжелая жизнь, ее преследуют несчастья, муж умер молодым, поэтому Манеку следует быть с ней добрым, даже если у нее испортился характер.

«Тяжелая жизнь объясняла поведение тети Дины», — подумал он. Когда она говорила, голос не был молодым, чувствовалось, что его владелицу изрядно потрепала жизнь. Слова тоже были резкими — так мог говорить усталый, недоверчивый человек. Манеку хотелось ее развеселить, заставить хоть иногда смеяться.

Маленькая комната действовала ему на нервы. Она навевала тоску, а впереди еще долгий академический год! Манек взял в руки книгу, полистал и отбросил на стол. Может, помогут шахматы. Расставив фигуры, он машинально сделал несколько ходов. Но пластиковые фигурки сегодня не радовали его. Манек запихнул их обратно в коробку с задвигающейся крышкой, и они сменили заточение в клетках на мрачную тюрьму.

Но он-то, по крайней мере, покинул свою тюрьму, навсегда расставшись с проклятым общежитием. Жаль только, что не смог попрощаться с Авинашем, чья комната по-прежнему оставалась запертой и тихой. Наверно, все еще прячется у родителей — было бы глупостью возвращаться в общагу, когда в университете царит дух «чрезвычайного положения» и продолжают пропадать люди.

Манек вспоминал дни, когда завязалась их дружба. «Шахматы — моя жизнь», — сказал однажды Авинаш. Сейчас ему грозил неминуемый шах. Укрылся ли он вовремя, поставил ли на страже три пешки и ладью? Тетя Дина тоже играет против портных, делая ходы из гостиной в заднюю комнату. И отец, принявший вызов конкурентов, которые не соблюдают правила игры и играют шахматными фигурами в шашки.

С приближением вечера в комнате стало темнее, но Манек не торопился включать свет. Его причудливые мысли о шахматах неожиданно обрели в сумерках мрачное, унылое направление. Все находилось под угрозой, и разобраться в этом невозможно. Велась безжалостная игра. Побоище на доске жизни оставляло за собой израненных людей. У отца Авинаша был туберкулез; его трем сестрам требовалось приданое; тетя Дина храбро старалась выжить после постигших ее несчастий; мать притворялась, что сломленный, с разбитым сердцем отец вновь обретет силу, будет улыбаться, а их сын через год вернется к ним, станет в подвале разливать по бутылкам «Кохлах-колу», и их жизнь снова наполнится надеждой и счастьем, как было раньше, когда Манека еще не послали в частную школу. Но мечтать можно только в детстве — прошлое никогда не вернется. Видимо, жизнь безнадежная штука, и никому не несет ничего, кроме горя…

Он с такой силой захлопнул шахматную доску, что движение воздуха коснулось его лица. Там, где текли слезы, стало холодно. Манек утер глаза и, словно надувая мехи, вновь хлопнул крышками шахматной доски, а потом обмахнулся ей, как веером.

Приглашение тети Дины к обеду прозвучало как освобождение из тюрьмы. Манек подошел к обеденному столу и нерешительно топтался рядом, пока ему не указали его место.

— Ты не простыл? — спросила Дина. — У тебя слезятся глаза.

— Нет, я просто отдыхал. — «А она наблюдательная», — подумал Манек.

— Я вчера забыла спросить: как ты предпочитаешь есть — руками или ножом и вилкой?

— Неважно. Мне все равно.

— А как вы ели дома?

— У нас ставили столовые приборы.

Дина принесла нож, вилку и ложку и положила рядом с его тарелкой, свою же оставила без приборов.