Хрупкое равновесие полностью

— Дай-ка я попробую. — Взяв шофера за руку, Манек крутил и тянул браслет, но тот не проходил дальше основания большого пальца.

Мужчина засмеялся.

— Держит не хуже наручников. Я взят в плен своей религией — счастливый заключенный.

— Тогда хотя бы надень рубашку с длинными рукавами. Пусть запястья не будут видны.

— Иногда приходится высовывать руку из машины — на поворотах. Иначе остановит дорожная полиция за неправильную езду.

Манек сдался и отпустил кару. Шофер взял его руку и крепко пожал ее обеими руками.

— Счастливого пути! Берегите себя! — сказал он.

Увидев сына, Абан разрыдалась. Как радостно видеть его снова, говорила она, но почему он ни разу за восемь лет не приехал домой — может, на что-то обиделся, может, думал, что его тут не ждут? Говоря это, она обнимала его, гладила по щекам, проводила рукой по волосам.

— Твоя борода мне нравится, — с некоторым сомнением похвалила мать. — Она тебе идет. Жаль, ты не прислал нам фотографию — отец бы тоже посмотрел. Но он и так все видит с небес.

Манек молчал и слушал. Не было ни одного дня за время долгой разлуки, чтобы он не вспоминал родной дом и родителей. В Дубае он чувствовал себя как в западне. Так чувствовала себя там и молодая женщина, которую он однажды увидел, когда делал профилактику холодильника на дому. Она приехала в Дубай работать прислугой, польстившись на хорошие деньги.

— Что с тобой, Манек? — взывала к сыну миссис Кохлах. — Тебе больше не нравится жить в горах? Ты считаешь, что у нас слишком скучно?

— Нет! Здесь очень красиво! — ответил Манек, рассеянно гладя ее руку. Он все думал, что стало с той женщиной. Ее чрезмерно загружали работой, мужчины из того дома постоянно заигрывали с ней, на ночь ее запирали, паспорт отобрали сразу. Она заговорила с ним на хинди, чтобы не понял хозяин, и умоляла ей помочь. Манек не успел ничего ответить — женщину позвали на кухню. Все, что он смог для нее сделать, не вступая в конфликт с властями, — это анонимно позвонить в индийское консульство.

Если сравнивать его с той несчастной женщиной, насколько он ее счастливее, думал Манек. Тогда почему он чувствует себя таким беспомощным даже дома?

И сейчас, глядя на плачущую мать, он понимал, что ему нечего ей ответить — ведь он и сам не знал ответа. Он мог только привычно сослаться на занятость, загруженность работой, недостаток времени, то есть повторять те пустые слова, которые писал в ежегодном послании к ней.

— Нет, назови мне настоящую причину, — настаивала мать. — Ладно, поговорим завтра, когда ты придешь в себя. Бедный отец, он так скучал по тебе и все-таки никогда не жаловался. Но это его мучило, я знаю.

— Теперь ты скажешь, что раком он заболел из-за меня.

— Нет! Я этого не говорила! Слышишь, не говорила! — Сжимая его лицо в своих руках, мать повторяла это снова и снова, пока не убедилась, что сын верит ей. — Отец однажды сказал, что для него самым худшим днем в жизни был тот, когда он позволил бригадиру Гревалу убедить себя в том, что работа на Ближнем Востоке — то, что тебе нужно.

Они сидели на крыльце, и мать рассказывала о подготовке к похоронам. Утром придут дастуры из ближайших храмов, хотя путь оттуда не близкий. Она с трудом уговорила двух дастуров провести церемонию. Многие отказались, узнав, что предполагается кремация, сославшись на то, что оказывают услуги только зороастрийцам, которые находят упокоение в «башнях молчания» — родные даже везут их для этого на поезде.

— Какие ограниченные эти люди, — качала головой мать. — Кремация — воля твоего отца, но многие люди просто не могут себе позволить перевозить тело. И что священнослужители откажут им в молитвах?

Она пояснила, что кремация не будет проводиться на открытом воздухе. Заказали электрокрематорий — это более достойно. Отец ни на чем не настаивал, так что все эти детали не важны.

Со дня смерти отца магазин оставался закрытым. Мать предполагала открыть его на следующей неделе и дальше торговать как обычно.

— Ты как, планируешь вернуться сюда? — робко спросила мать, боясь, как бы он не подумал, что она лезет не в свое дело.

— Я пока не думал об этом.

Дневной свет стал тускнеть. Манек следил за ящерицей, неподвижно застывшей на камне. Иногда ее изящное тело вытягивалось стрелой, чтобы поймать муху.

— Тебе хорошо в Дубае? Работа интересная?

— Нормальная.

— Расскажи мне о ней больше. Ты писал, что работаешь менеджером?

— Инструктором. Возглавляю ремонтную группу по кондиционированию и холодильным установкам.

Мать кивнула.

— А Дубай — какой он?

— Красивый. — Манек хотел прибавить что-то еще, но понял, что ничего не знает об этом городе и не стремится узнать. Люди, обычаи, язык — все было чужим для него — таким же, как и восемь лет назад. Он так и не прижился на новом месте. — Там много больших отелей. Сотни магазинов продают золотые украшения, стереоустановки и телевизоры.

Мать снова кивнула.

— Наверное, там очень красиво. — Она прямо физически ощущала, как он несчастлив, и чувствовала, что сейчас уместно будет опять спросить, не собирается ли он домой.