Есть основания полагать, что Никиту ознакомили с этой объяснительной. Зная, на что способен Хрущев, мы можем легко представить, какой между ними состоялся разговор. Безусловно, Никита стоял на своем, а обвиняемый на своем.
– Тебе придется доказать, что ты не оппозиционер и не поддерживаешь связь со своим белогвардейским братом.
– А как это сделать? – спросил мнимый фракционер. – Это все равно, что я должен доказать, что я не верблюд.
– Насчет верблюда я не знаю, как ты можешь доказать, что ты не верблюд, – говорит Никита, – а вот линию партии ты не поддерживаешь.
Переубедить в чем-то Никиту было невозможно. У него была своя логика, свои оценки. «Два месяца нахожусь под ударами, – прямо заявляла очередная академическая жертва, – что вы от меня хотите?»
В академии Хрущев почувствовал всю силу партийной власти. Не имея способностей и желания учиться (правда, в своих мемуарах он пишет, что очень хотел), Хрущев превратил академию, что называется, в дискуссионный клуб. На заседаниях партийного бюро и собраниях перестали обсуждать вопросы, связанные с учебой, а то и дело, а чаще всего без всякого дела, отыскивали, клеймили, исключали из партии и «выбрасывали» из академии «правых». У обвиняемых под давлением вымогали признания. Хрущев охотно верил слухам и клевете и не принимал никаких оправданий. Собственно, в академии он организовал моральный террор. Ломал слабых, шантажировал и клеветал на сильных. Создавая нетерпимо-напряженную обстановку вокруг, он чувствовал себя легко и свободно. Никита Сергеевич понял, что человек слаб, что в жизни важно не то, кто ты есть на самом деле и на что способен, а то, каким ты кажешься. Интеллигент всегда спасует перед наглостью, выдаваемую за откровение и смелость, и здесь его можно взять голыми руками, скрутить и выбросить. Возвышения можно добиться не путем приобретения знаний и ума, а путем уничтожения тех, кто умнее и больше тебя знает.
Уже будучи в отставке, Хрущев будет утверждать, что в те годы (в отличие от последующих кровавых чисток) все решалось «в дискуссиях и при помощи голосования». Это прямая ложь и увертки, желание все свалить с больной головы на здоровую. Атмосфера, в которой проходили эти «дискуссии», была сродни террору.
В эти годы Ежов часто приезжал в академию и встречался с Хрущевым. О чем они говорили, никто не знал. Но после этих встреч и разговоров обязательно кто-то исчезал из академии. Неизвестно, куда делись слушатели
Воробьев, Макаров, Пахаров, Левочкин. В поздних воспоминаниях Хрущев лицемерно будет сожалеть об их гибели, но ничего не скажет, что именно он, а ни кто другой, виновен в их трагической кончине.
В своем стремлении пробиться наверх, Хрущев не считался ни с чем и ни с кем. Он был большим сталинистом, чем сам Сталин. Показателен такой пример: 20 ноября 1930 года партбюро академии под руководством Хрущева приняло резолюцию о недоверии к «покаянию» Бухарина, а 22 ноября «Правда» отозвалась о том же «покаянии» мягко и с пониманием. Тут уж получился явный «прокол». В срочном порядке Никита дал отбой и продиктовал новую резолюцию: «Данная в постановлении прошлого собрания оценка заявления т. Бухарина– неправильна, это является политической ошибкой левацкого характера. Собрание эту характеристику отменяет».
Хрущеву было предоставлено право выступить на Бауманской конференции. Об этом его накануне предупредил Каганович.
– Расскажи делегатам, как ты отстаивал линию партии в Промакадемии, – сказал Лазарь Моисеевич. – Сталину будут известны все выступления делегатов.
Такого подарка Никита не ожидал. То, что его речь будет известна Сталину, буквально окрылило его, и он не скупился на резкие выпады в адрес оппозиции.
– Эти бухарино-рыковские выродки, – шумел Никита с трибуны конференции, – эти подонки, эти троцкистские последыши и враги народа мешают нашему движению к счастливой жизни, к которой ведет нас товарищ Сталин.
Никита первым из числа делегатов и, видимо, первым в стране призывал к физической расправе с оппозицией.
– Всю эту «правую» нечисть, – кричал Никита, – мы исключали из партии и выбрасывали из академии. Но этого, очевидно, им мало, им неймется, и пора к этим отщепенцам, применять более жесткие меры.
Делегаты конференции притихли, представляя подобную жуткую расправу с инакомыслием. Со стороны казалось, что Хрущев говорил с душой, глубоко продумал и прочувствовал каждое слово. Но это не так. В его выступлении не было искренности, а только ее имитация.
Хрущев считал, что нет на земле человека, которому можно было бы доверять. Все люди только и делают, что хитрят, изворачиваются и ловчат. Если кто-то и совершает доброе дело, то исключительно с выгодой для себя. Позже, когда будет писать мемуары, он с этой меркой подойдет и к Сталину. Когда Иосиф Виссарионович с пониманием отнесется к провинившемуся генералу, Никита Сергеевич скажет: это сделано для того, чтобы показать всем нам, какой он умный и хороший.
