Все годы заключения Василий писал письма власть предержащим, ходатайствуя об освобождении. Получал такие письма и Хрущев, но оставлял их без ответа. Потом пообещал помочь, но при условии, что Василий одобрит его доклад о культе личности. Измученный и истерзанный Василий согласился и тут же написал письмо:
«В Президиум ЦК КПСС. Считаю своим долгом– долгом коммуниста изложить Президиуму ЦК КПСС свое мнение по вопросу культа личности, поднятому на XX съезде КПСС. Сказана правда, вывод справедлив».
Хрущев обрадовался – вот, мол, даже дети отрекаются от Сталина и считают мой доклад справедливым. Однако, обратив внимание на дату и подпись, он взвился. Письмо было датировано 23 февраля 1956 года, а доклад о культе личности он зачитал 25 февраля. Выходило, что Василий одобрил то, чего и сам не знал. Под письмом стояла подпись: Василий Сталин».
– Это какой еще такой Сталин! – закричал Никита Сергеевич. – Заменить ему фамилию!
Послушные тюремщики взяли под козырек. Правда, для приличия спросили у Василия согласия на смену фамилии. Он отказался.
– Я сын Сталина, – сказал он, – и хочу умереть с этой фамилией.
Ему пообещали, что он обязательно умрет, но только под другой фамилией. И тут же вручили паспорт на имя Джугашвили. Это была фамилия отца в детстве и юности. Когда доложили Хрущеву о том, что его задание выполнено, он криво усмехнулся.
– Вот так, дорогой вождь и учитель, – сказал он, – сына за сына. Ты не захотел спасти моего сына, а я твоего сгною в тюрьме.
Но этого мало, решил Хрущев. Он размышлял, какую еще гадость можно придумать о Сталине, как вдруг увидел, что дверь отворилась и в комнату вошел Иосиф Виссарионович. Он был в сапогах, но ноги его не касались пола. Он бесшумно ходил по комнате, молча поглядывая на
Хрущева. Никита Сергеевич обомлел. Ему стало страшно. Сталин никогда не приходил к нему домой, а здесь… Он бросился ему навстречу… Дорогой Иосиф Виссарионович, я рад… Но тут же замолчал… Сталин живой, а он приказал срезать пуговицы с его мундира. Его парализовал страх. Если Сталин узнает об этом, то он перестанет ему доверять. Он тут же решил все свалить на врагов народа.
– Дорогой Иосиф Виссарионович, я все объясню… Враги народа…
Однако Сталин не дал ему говорить. Он поднял руку и Хрущев замолчал.
– Зачем ты меня оклеветал на XX съезде? – спросил Сталин. – Это подло.
Хрущев стал говорить, что это не он его оклеветал, а Поспелов, который готовил доклад, а он только читал, что ему написали. К тому же все члены Президиума настаивали, чтобы он выступил с таким докладом.
Однако, как показалось Хрущеву, Сталин не слушал его.
– О, подлость! О, подлость! – говорил он, вышагивая по комнате. – Как страшно быть оклеветанным и не иметь возможность сказать хоть одно слово в свою защиту. Страшно… Страшно… Подло… Мерзко… Ты говорил, что я не подготовил страну к войне… Ведь это ложь… Ты же знал, как мы готовились. Зачем же ты врал? Ты все перевернул с ног на голову. Всю свою подлую натуру приписал мне.
Хрущев вдруг ощутил неописуемый ужас и неотвратимое наказание за клевету. Чтобы спасти себя, он стал выкрикивать те самые штампованные фразы, которыми всегда восхвалял Сталина.
– Слава товарищу Сталину, – кричал Никита Сергеевич, – он ведет нас от победы к победе. Он мудрый наш вождь и учитель. Да здравствует товарищ Сталин!
И тут же мелькнула мысль: «А почему я кричу «да здравствует»? Ведь он же умер… Нет Сталин не умер, он живой… Вот он ходит по комнате…»
И опять Хрущеву показалось, что Сталин не слышит его крикливых похвал.
– Почему ты врал, что я планировал военные операции по глобусу? Зачем ты это выдумал?
– Это не я! – вопил Хрущев. – Это Берия мне рассказал. Он враг и я приказал его расстрелять.
И опять Хрущев понял, что Сталин не принял его оправданий.
– Теперь о репрессиях. Ты говорил, что я только и делал, что убивал, убивал, убивал и сажал людей в тюрьмы, что я садист и делал все это ради собственного удовольствия. Какая подлость! Какая мерзость! Какая гнусная ложь! Ведь это ты, Берия, Маленков… составляли расстрельные списки врагов народа и носили мне на подпись… А оказывается вы уничтожали своих конкурентов, претендующих на власть, уничтожали честных коммунистов.
Сталин все так же бесшумно ходил по комнате.
– С разоблачением культа личности у тебя ничего не получилось, – продолжал он, – ты ничего не сказал, кто создавал этот культ и кому он был нужен. Это делал ты, Маленков, Берия… вы на всех перекрестках вопили, какой я великий и гениальный, а теперь мажете меня грязью. На съезде вы должны были осудить не меня, а себя за то, что подхалимничали и создавали культ, которому сами же и поклонялись.
Никите Сергеевичу было страшно. Так бывает страшно только во сне. Когда хочешь убежать от угрожающей опасности и не можешь, хочешь кричать, звать на помощь, но нет голоса, и мечешься, чтобы спастись, но куда ни бросишься – везде натыкаешься на стену. Нет выхода и нет пощады. Хрущев видел и слышал только Сталина. Для него это была смерть.
