У Джугашвили мотивация была иной. Люди, знавшие его с детства, вспоминали, что еще совсем маленьким он хотел добиваться справедливости (на Кавказе такие персонажи — дело обычное, справедливость там ценится высоко). Сначала мечтал быть писарем, чтобы составлять для людей жалобы и прошения. Став чуть постарше, решил, что этого мало, и захотел стать волостным начальником, чтобы навести порядок в своей волости. И в марксизме он увидел возможность построить не общество равенства, как другие революционеры, а общество справедливости. В чем отличие? Равенство — оно оперирует массами, подгоняя человека под общий показатель. А справедливость массовой не бывает, она существует только относительно каждого отдельного человека.
Этим его свойством, кстати, можно объяснить одно из самых парадоксальных заявлений Сталина. На декабрьском пленуме ЦК в 1936 году он говорил о тех оппозиционерах, которые покончили с собой, что они хотели «сбить партию, сорвать ее бдительность, последний раз перед смертью обмануть ее путем самоубийства и поставить ее в дурацкое положение… Вот вам одно из самых острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию». (Ему вторит Молотов, который в беседе с Чуевым говорил о самоубийстве Орджоникидзе: «Нашел легкий способ! О своей персоне подумал. Какой же ты руководитель!..»)
Тут, во-первых, видна примета времени: дело, которому они служили, эти люди ценили не просто выше собственной жизни, а несоизмеримо выше. И самоубийца для них был не человек, который в крайних обстоятельствах пошел на крайний шаг, а попросту дезертир… в лучшем случае. Либо же это расценивалось как признание вины. Потому что они считали обязанностью советского человека, а особенно руководителя, бороться до конца.
И второй очень важный момент. Дело в том, что каждому из этих людей приходилось в большом количестве решать человеческие судьбы, выносить смертные приговоры. В тех обстоятельствах было нелепо говорить о святости человеческой жизни. Сталин требовал от них минимума — чтобы они к своей жизни относились так же, как и к чужой. Ни во что не ставишь жизнь других людей — должен в ту же цену поставить и собственную. Вполне возможно, именно поэтому члены Политбюро с таким презрением относились к отчаянным предсмертным письмам приговоренных бывших товарищей. Тот же Бухарин — который со смехом рассказывал: «Голоснули — и добились расстрела!», а в тюрьме перетрусил и писал умоляющие письма. Тот же Якир — готов был подставить армию под поражение, бросить солдат на гибель — а сам просит о пощаде? Умел убивать — умей и умирать.
Это правило никоим образом не вытекает из борьбы за равенство, где революционер стоит над схваткой и манипулирует людскими массами. Но такой подход естественным образом вытекает из простонародной идеи справедливости.
Что еще? Почти с самого начала он был человеком чрезвычайно умеренным, осторожным, чтобы не сказать соглашателем. Еще в самом начале партийной карьеры ему пришлось поучаствовать в партдискуссии с меньшевиками, окончившейся хорошим мордобоем. Там он был весьма чувствительно бит и, по-видимому, провел «работу над ошибками», потому что с тех пор старался избегать силовых методов во всех случаях, где это было возможно [При коллективизации и в 1937 году это было невозможно.]. Причем вел себя всегда с подчеркнутым миролюбием. Вот очень ранняя история, которую приводит в своей книге телохранитель Сталина Алексей Рыбин.
«В 1904 году грузинские революционеры для нелегальных собраний сняли в Тифлисе подвал в доме банкира. Вскоре они решили принять в партию нового товарища Годерадзе. На собрание пришел представитель РСДРП. Молодой, никому не известный. Назвался «Кобой». Сказал: "Пока надо воздержаться от приема в партию Годерадзе". Все были этим обескуражены. Через три дня Годерадзе снова появился, а следом за ним — Коба. К всеобщему изумлению, на сей раз Коба сам предложил принять Годерадзе. Пораженный такой резкой переменой мнения, С. Кавторадзе схватил со стола керосиновую лампу и швырнул в лицо Кобе, который сумел увернуться. Лампа врезалась в стену и разбилась вдребезги. Спокойно закурив трубку. Коба невозмутимо произнес: "Нехорошо получается. Банкир предоставил нам помещение, а мы вместо благодарности могли поджечь его дом"».
В июньские дни 1917 года, когда в Петрограде едва не вспыхнула вооруженная схватка между большевиками и властью, разруливал ее и удерживал обе стороны от стрельбы именно Сталин, сумевший со всеми договориться и обойтись без жертв. Любопытно, что, издав приказ об аресте большевистской верхушки, Сталина власти трогать не стали — не за что было его арестовывать.