Отец искренне верил, что сможет перевоспитать меня, заставляя постоянно, каждый день, принимать заказы убийств людей, который внезапно стали кому-то лишними. Работать на людей, выполнять их приказы, убивать ради них… Я не смог убить ни одного человека, не по тому, что был слаб или жалел их, просто в этих запуганных глазах загнанных жертв я видел самого себя, такого же жалкого и запуганного ребёнка. В доме МакРоуззи давно не играла музыка, чему несказанно радовался глава семьи, до того момента, когда я снова не вернулся к чёрно-белым клавишам. Мне уже было всё равно, что думал отец, ведь когда играла музыка, я вспоминал мать, которая раньше играла вместе со мной, нежно водя пальцами по клавишам. Я ещё не погиб, я жил одной только памятью о Фанельсии.
— Ты такой же, как и твоя мать. Никчёмный, жалкий мальчишка! Я думал, что ты достоин быть моим сыном, а ты в то время занимаешься бессмыслицей.
— Почему? Почему ты так не любишь музыку? Что в ней плохого?
— Что в ней плохого?! Да ты посмотри на себя! Разве демон может играть на пианино? Это глупо и унизительно. Твоя мать никак не могла понять это. Теперь ты стал её копией. А от таких копий я предпочитаю избавляться.
Я бежал в ту ночь от отца, который яростно кричал во тьме моё имя. Голос его звучал так ужасно, точно рёв дикого животного. Неужели когда-то я мог называть его своим отцом? Я не испытывал уже давно к нему никаких чувств, точно на тот момент я уже был сгоревшей дотла свечой. Уносясь всё дальше и дальше от дома, я уже бежал по тёмному лесу, мрак в котором был ещё темнее, чем ночное небо. Сил почти не оставалось. В итоге я без сил рухнул на сырую землю, закрыв голову руками, ожидая смертельного удара со стороны отца. Но вокруг была тишина. Кто-то стоял передо мной. Подняв голову, я замер, увидев его, к которому нам, обычным демонам, выполняющим функцию телохранителя и исполнителя, нельзя было подходить. Он был удивителен, невероятно похож на саму тьму, что окутывает мир по ночам. Он смотрел на меня, а эти глаза были настолько холодными, что весь мир, казалось, застыл в немом движении. На его щеке застыли капли свежей крови. А позади лежало растерзанное тело моего преследователя. Я был благодарен ему за то, что он спас меня. Граф ничего не сказал, протянув мне свою руку. Я не раздумывая, подал ему свою. С того самого дня я стал телохранителем графа, отдав ему самое ценное, что было у меня — свою свободу.
<p>Глава 43</p>
