— Да Митя же! Подумай, что ты говорили.! Это будет далее не простая неопределенность, но — хуже. Полное незнание, полное не знаю что… Ты представляешь? Одни события не произойдут, вместо них совершатся совсем другие, одни люди не родятся, зато родятся какие-то, кого никогда еще не было, и куда же придет мир, если направить его по этому пути?
— Ната! — сказал Зернов весело. — Да ты ли это? Что тебя путает? Но ведь такой и была жизнь — та жизнь! Разве мы знали, кто родится, что произойдет и так далее? Что ж сомневаться?
— А мы сможем? Сможем делать все в той жизни не так, как уже делалось, но — делать по-другому, как лучше?
— Я — смогу. Потому что я люблю тебя, и хочу, чтобы ты любила меня снова. Со мной же ведь никогда так не было.
— Даже тогда… в самом начале?
— Сейчас куда сильнее. Та любовь была, словно найденная. Шел — нашёл, только и всего. А сейчас — совсем другое. Потерял. Искал. Нашел с трудом. С немалым. Нашел — как будто я сам ее сделал, сам родил, сам выпестовал. Совсем другое, понимаешь? И вот она-то мне и поможет, уверен — поможет перевернуть все. Потому что — это я недавно понял — надо сосредоточить самое свое сильное чувство, которое может вместить весь твой дух — вот тогда возникает рычаг, которым вполне можно…
— А точка опоры, Митя?
— Это — ты.
— Я не могу… — сказала она едва слышно. — Пока еще — нет. Пойми… Не может все воспрянуть так сразу. Я буду любить тебя, Митя, наверное, далее сильнее, чем раньше, но для этого понадобится время.
— Я понимаю, Ната. Я заслужил…
— Подожди, я не закончила. Боюсь, что без точки эпоры ничего у тебя не получится. В одиночку тебе ничего не сделать. Начинать должны самое малое двое.
— Я буду ждать, — сказал Зернов. — Сколько понадобится.
— Так что, — она слабо улыбнулась, — от завтрашнего собрания ничто тебя не оградит.
— Да, — невесело согласился он. — Это так.
К подъезду издательства множество людей подошло почти одновременно и раньше обычного — потому что в тот раз собрание кончилось позлее, чем заканчивался обычно рабочий день, и люди сразу же стали расходиться, спеша по домам. Зернов помнил эти минуты. Ему казалось, что он помнил их прекрасно. Не забывал. После того, как собрание закончилось, он старался вести себя так, как будто ничего не случилось. Улыбался, раскланивался, прощаясь со всеми знакомыми с таким видом, будто целый день только и ожидал того момента, когда сможет улыбнуться именно этому человеку — однако, так он улыбался каждому. И ему казалосьтогда, что люди, с которыми он прощался, смотрели на него с большим, чем раньше, уважением, как если бы они вдруг поняли, что Зернов — не такой, как они все, но смелее, принципиальнее и, быть может, дальновиднее.
Вот как это ему представлялось. И вот подошло время, и он оказался в потоке тех же событий, текших к своим истокам.
И началось с того, чего он ну никак не помнил, совершенно забыл — потому, наверное, что был тогда, уходя, взволнован куда более, чем сам предполагал.
Потому что первым, с кем он сейчас поздоровался, оказался человек, вовсе не присутствовавший тогда на собрании: его отвергнутый автор.
Кажется, что-то подобное все же было тогда: автор то ли проходил по улице мимо, то ли дожидался кого-то у издательства, и Зернов перекинулся с ним несколькими ничего не значившими словами. А забыл об этом, надо полагать, потому, что автор никакого отношения к собранию не имел, для Зернова же в те минуты все, не имевшее отношения к только что завершившемуся собранию, просто не существовало. Тем не менее, сейчас встреча повторилась, и что-то надо было сказать, потому что и тогда что-то было сказано. И Зернов сказал вдруг — то, чего совершенно не хотел говорить и что выговорилось, как бы само собой, потому что Зернову нужен был слушатель.
— Вот вы меня поймете, — сказал Зернов без предисловия, вместо приветствия. — И согласитесь со мною. Это не жизнь. Нельзя так.
— А как раньше — можно?
— Тоже нельзя. Но тогда мы могли выбирать. Сейчас, — не можем.
— Что же вы предлагаете?
— Попытаться вернуться к нормальному течению времени. А уж там…
— Мне давно ясно, что другого пути нет, — сказал автор, ничуть не удивившись. — Удивляюсь только, что до сих пор никто еще не сделал этого.
— Наверное, — сказал Эернов, — ни у кого не было достаточно сильного чувства для этого. Такой любви.
— Вы плохо читали мою книгу, — сказал автор. — Там же все сказано. Не обязательно любовь. Ненависть — не менее сильное чувство.
— Тогда вы должны мне помочь.
— О, нет. Этого я не умею. Я ведь вас даже не ненавижу. Жалею, может быть. Все, что у меня есть, я вкладываю в то, что пишу, на прочее меня не хватает. Но людей, которые ненавидят вас, я думаю, достаточно. И сегодня, пожалуй, их больше, чем обычно. Вот и воспользуйтесь…
